Младший, уничтожая давнего соперника Рима, преследовал цель показать всем, посетившим развалины некогда цветущего города: что ожидает дерзнувшего померяться силами с непобедимым Римом.
Однако у Марка Красса, часами бродившего по развалинам мертвого города, возникали совсем не те мысли, на которые рассчитывал Сципион Африканский. Даже разрушенные и поросшие кустарником остатки крепостных стен вызывали у молодого человека восхищение. Достаточно сказать, что высота южной стены была 15 метров, а ширина 8,5 метров. Внутри стен размещались стойла, рассчитанные на 300 слонов и четыре тысячи лошадей. В стенах же находились склады продовольствия и казармы для воинов. Не меньшее восхищение вызывал и народ, построивший этот город.
Не в силах расстаться с величественными развалинами, Марк Красс остался там на ночь, расположившись на камнях Бирсы. Когда-то эта самая мощная крепость города была последним оплотом защитников. Внутри ее не росла трава, не было кустов и деревьев. Возможно, римляне более обильно посыпали это место солью, а может быть, земля отказывалась плодоносить из-за рек крови, пролитых при штурме Бирсы.
И еще одно обстоятельство держало Марка Красса в мертвом городе. Мысль, что великий Ганнибал ходил по улицам Карфагена, не давала покоя римлянину. Ступая по раскаленной солнцем земле, Красс представлял, что его нога попадает в след, оставленный великим полководцем сотню с лишним лет назад. Даже глядя на собственную тень, римлянин представлял, что рядом с ним шествует Ганнибал. Да! Самый страшный враг Рима был кумиром Красса. Он много слышал и читал о Ганнибале, но здесь любовь к великому воителю вспыхнула с новой силой. Красс готов был повторить нелегкую жизнь пунийца, пусть даже с таким же печальным концом.
С наступлением темноты Красс устроился в поставленной рабами походной палатке. Однако уснуть он так и не смог. Всю ночь над ним витала душа великого пунийца, его слава не давала покоя честолюбивому римлянину.
Пираты
Когда до лагеря оставалось полмили, Красс с удивлением увидел, что колья частокола, ограждавшего стоянку его легиона, в одном месте сломаны и валяются на земле.
С тревогой в сердце он ударил коня плетью и во весь опор поскакал к лагерю. По мере приближения все безрадостнее и тревожнее становилось на душе Красса. У разрушенного частокола лежало пять легионеров, не подававших признаков жизни. Трава вокруг вытоптана, то здесь, то там валялось сломанное оружие и разбросанные вещи. Среди них Красс заметил изуродованный черпак своего повара, с которым тот никогда не расставался.
Легионеры, едва увидев своего военачальника, толпами начали сбегаться к нему.
– Куда ты нас привел, Красс?! В логово разбойников! – кричали они.
Седой легионер, пользующийся уважением товарищей, ближе всех подошел к Марку Крассу и поднял вверх руку. На ней недоставало двух пальцев.
– Я участвовал в десятках битв и получил от врагов Рима лишь несколько шрамов на теле. Пальцев на руке меня лишили собратья по оружию. Где же справедливость, Красс?!
– Публий Пет! – сурово произнес военачальник, – проведи меня в палатку и объясни толком: что произошло.
– Говори, Публий, – нетерпеливо потребовал Красс, едва они уединились.
– Собственно, я и сам не понимаю, как такое могло случиться. До сих пор мне кажется, что все это дурной сон. Ночью на нас напали африканские легионеры Квинта Метелла Пия – наместника провинции Африка, союзника Суллы, под крыло которого мы так спешили из Испании, – грустно улыбнулся Пет. – Большой толпой они подошли к лагерю и напали на нас. Врагам (иначе я их назвать не могу) удалось пробить брешь в частоколе, но их отбросили наши легионеры. Трупы этих подлых мерзавцев до сих пор валяются там, где нашли свою бесславную смерть. Не осмелившись больше нападать на нас, легионеры Метелла окружили лагерь и в один голос требовали отдать серебро. К утру подъехал сам Квинт Метелл. Держась в отдалении, он упрашивал своих легионеров образумиться и вернуться в казармы. Его трубачи непрерывно трубили отход. Лишь перед самым завтраком нас прекратили осаждать, но кто знает, не захочется ли им снова серебра после того, как насытятся и отдохнут.
– Думается мне, Квинт Метелл не виновен в случившемся. Здесь чувствуется рука Гая Фабия. Видел ли ты, Публий, каким алчным огнем горели его глаза, когда речь шла о нашей добыче?
– Скорее всего, так, Марк, но, несомненно, и другое: наместник Африки не имеет власти над своими легионами. Во времена Союзнической войны Метелл железной рукой навел порядок в Апулии и Лукании. Одно его имя приводило к покорности города, но, видимо, с тех пор Метелл сильно сдал.
– А это значит, дольше оставаться в Африке нет смысла, – продолжая мысль Пета, произнес Красс. – Немедленно грузи на корабли имущество и легионеров, а я с первой манипулой[5] возьму на себя защиту лагеря на случай непрошеных гостей.
Отдав распоряжение, Марк Красс направился к выходу. Однако на полпути он остановился и вновь обратился к Пету:
– Не знаешь ли, Публий, что с моим поваром?
– Во время ночного нападения твой Требоний проявил чудеса храбрости. Когда враги приблизились к его котлам, он с дикими криками бросился на них и обратил в бегство. Правда, вместо меча он пользовался черпаком. Этим оружием Требоний бесстрашно колотил легионеров до тех пор, пока они не покинули территорию лагеря. Уже за частоколом он упал замертво…
– Подлецы, они убили моего повара!
– Да нет же, на нем не было ни одной царапины. Как выяснилось позже, твой повар лишился чувств от страха. Теперь он пребывает в добром здравии и с гордостью вспоминает недавнее приключение.
Марк Красс разразился громким смехом.
– Ну молодец, Требоний, повеселил. Я все больше убеждаюсь, что у меня осталась одна радость в жизни – мой повар.
Погрузка кораблей подходила к концу; на берегу оставался только Красс с первой манипулой. В это время к лагерю начали приближаться толпы африканских легионеров. Не успевшая покинуть негостеприимный берег манипула Красса заняла оборону. Воины Метелла подошли к лагерю на расстояние полета стрелы и остановились. С каждым мгновением их число увеличивалось. Из толпы вышел человек с телосложением Геракла. Даже издали было видно, что он на голову выше своих товарищей. В знак мирных намерений он поднял вверх руку и направился к частоколу.
– Кто ты такой и что тебе нужно? – спросил Красс великана, когда тот приблизился.
– Я Квинт Минуций – центурион манипулы триариев[6]. Хочу говорить с Марком Крассом.
– Я слушаю тебя, – Красс показался в проеме распахнувшихся преторианских ворот, но выходить за пределы лагеря не стал.
– Ты покидаешь Африку, Марк Красс. Хотелось бы знать, куда лежит твой путь.
– Чем вызван интерес, центурион? Волнует уплывающая испанская добыча?
– Обижаешь, Марк! – в голосе Квинта Минуция чувствовалось неподдельное возмущение. – Я сражался за Рим, когда тебя еще не было на свете. Через мои руки прошло много золота, серебра, бесценных творений рук человеческих, но все это я взял у поверженных врагов. Никогда Квинт Минуций не позарится на вещь, принадлежащую соплеменнику.
– Прости, храбрый центурион. Легионеры Метелла порядком надоели мне, но вижу, ты не из числа тех алчных тварей, что приходили ночью к лагерю. Тебе я могу открыть свои намерения: через пару часов мы отплываем в Грецию к Сулле.
– Я сражался под началом Суллы в Кампании и горном Самнии. Лучшего командира, чем Сулла, я не знал: беспощаден и требователен к равным себе, но всегда щедр и снисходителен к простым легионерам. Где Сулла – там богатая добыча, рабы, и главное – там победа. – Глаза центуриона светились гордостью, уста тронула улыбка, вызванная воспоминаниями. – Вместе с Суллой я брал неприступный Бовиан, где
