следующий день сильный приступ болотной лихорадки свалил и меня. Пять суток я лежал почти в беспрерывном бреду, прислушиваясь к жутким звукам джунглей и фантазируя сочными бифштексами, свежим хлебом и стаканом кофе со сливками. В эти пять дней единственную пищу лагеря составлял ревун. Запасы вяленого мяса и фаринги кончились, и я об этом ничуть не жалел, так надоело мне это несносное блюдо. Первое время я остро чувствовал недостаток пищи, но затем мучения несколько притупились; чувствовалась лишь слабость и какое-то отупение.
В темные ночи я прислушивался к голосу леса, как я называл звуки, доносившиеся из глубины джунглей. Был особый звук, напоминавший заглушенный гул уличной толпы большого города. На самом деле это было кваканье бесчисленных лягушек, населявших речку вблизи нашего тамбо. Затем с ближнего дерева доносились четыре музыкальные ноты в мажорном тоне, подхваченные немедленно другими голосами; по объяснению моих спутников, это была особая порода лягушек, живущая на деревьях.
Наступил день, когда джунгли потребовали от нас первую дань. Молодому Брабо стало очень плохо; шатаясь, сполз я со своего гамака, чтобы сделать ему подкожное впрыскивание, но помочь было уже нельзя. Он умер в тот же день. Мы вырыли ему могилу своими мачете около нашего тамбо.
Эта смерть показала нам, какая опасность угрожала всем. В глубоком молчании стояли мы вокруг могилы. Все эти недели мы дружно прожили вместе. Вместе работали, вместе ели, спали и смеялись, а теперь вместе взглянули смерти в лицо. Узы дружбы стали еще крепче.
На следующий день я встал, и сделав себе впрыскивание большой дозы хинина и мышьяка, почувствовал себя настолько хорошо, что был в состоянии ходить и даже произвел несколько фотографических снимков.
Из стеблей пальмовых листьев мурумуру я соорудил стол и при помощи компаса и палки устроил солнечные часы к большому восторгу моих спутников, которые могли теперь точно определять время. На следующий день у меня снова был приступ лихорадки, и я пустил себе кровь при помощи хирургического ножа, выпустив около 16 унций крови. В это же утро, в начале десятого часа, я услышал выстрел. Вслед затем показался Джером с великолепным экземпляром черного ягуара. Он снял с него шкуру, предварительно спросив меня, не желаю ли я его сфотографировать. Но я был так слаб, что не мог этого сделать.
Начальник отряда, Маркез, принес однажды в лагерь жирного оленя и птицу «мутум», что временно утолило наш голод. Пока мы готовили обед, вернулся с охоты Джером с двумя красными ревунами, но у нас было достаточно мяса, а сохранять его было невозможно; поэтому ревунов пришлось бросить.
Маркез сообщил нам, что каучуковых деревьев найдено достаточно, так что цель экспедиции достигнута и можно возвращаться во Флоресту. Ввиду недостатка провизии, было решено разделиться. Рабочие Фрейтас, Магеллаес и Анизет должны были направиться прямой дорогой к реке Итакуаи, чтобы достигнуть ее в кратчайший срок; там они могли раздобыть лодку и послать людей нам на помощь. Сам Маркез, Джером и я должны были вернуться по той дороге, по которой пришли, и таким образом достигнуть Флоресты. Накануне нашего выступления из лагеря мне казалось, что я не смогу нести своего багажа, но подкожный шприц и хинин искусственно подняли силы, и утром я вместе с остальными упаковал свои вещи и взвалил ношу на спину.
Мы расстались с тремя спутниками, дружески пожав им руки, и пустились в обратный путь. Моей единственной мечтой теперь было — сохранить силы настолько, чтобы как-нибудь дотащиться до Флоресты. Отсюда в лодке или баркасе можно было добраться до устья Жавари и обождать там парохода, который доставил бы меня обратно в Соединенные Штаты, где я мог бы наесться досыта и вдоволь отдохнуть…
Джунгли не казались мне больше прекрасными и потеряли в моих глазах свою прелесть. Теперь я боялся их, — здесь царили ужас и смерть.
Я боялся леса, я хотел убежать из него. Он казался мне ловушкой со своей непроницаемой стеной растительности, со своим зловещим мраком и влажной предательской почвой. Я жаждал открытого места, боролся за него, как пловец борется за воздух, чтобы не потонуть.
Истощенный от голода, ослабевший от лихорадки, удрученный мыслью о смерти, но подхлестываемый возбуждающими средствами и жаждой жизни, я двинулся с моими двумя спутниками в обратный путь, из мира неизвестного к миру людей, — к жизни.
а второй день нашего обратного путешествия с нами произошло необыкновенное приключение. Вероятно, не более, чем в двухстах ярдах от тамбо, где мы провели ночь, раздался какой-то шум. Вслед затем мы увидели человеческое существо. Наше удивление не имело границ. Кто смел нарушить покой девственного леса и кто был так бесстрашен, что шел один в этих мрачных джунглях? Это был молодой индеец. Он осторожно приближался к нам, когда Джером заговорил с ним на непонятном мне языке. Индеец был великолепно сложен, кожа его была гладкая, как полированная бронза. Одежда его ограничивалась поясом из древесной коры и головным убором из перьев, какой носят североамериканские индейцы.
Он был вооружен трубкою для выдувания стрел; кроме того, у него была небольшая резиновая сумка, наполненная коричневым веществом — сильно действующим ядом кураре. Он объяснил Джерому, что его племя жило в большом общем доме, в двадцати четырех часах ходьбы от этого места, что он весь день гнался за тапиром, но потерял его след и теперь возвращается домой. Мы сели на землю и некоторое время осматривали друг друга, Первый раз мне представился случай видеть духовое ружье и отравленные стрелы не в музее, а в жизни, где они являются необходимой принадлежностью человека. Пользуясь Джеромом в качестве переводчика, я попросил индейца продемонстрировать способ употребления духового ружья, на что он охотно согласился. Вскоре мы услышали в верхушках деревьев болтовню обезьян. Заложив одну из тонких отравленных стрел в десятифутовую трубку, индеец навел оружие на одну из обезьян, набрал в легкие воздуха и выдул стрелу. С едва слышным свистом вылетела из трубки стрела и вонзилась обезьяне в бедро. Индеец быстро вложил в трубку вторую стрелу и пустил ее в другую обезьянку. Стрела попала в плечо, но только скользнула по нему и упала обратно на землю. Индеец побежал за первой обезьяной и принес ее мне. Она казалась крепко уснувшей; никаких признаков агонии не было заметно; тем не менее через пять-шесть минут сердце ее перестало биться. Другая обезьяна прыгнула было на ветку, но тут же выпустила ветку, упала на землю и через несколько минут околела. Я был поражен быстрым действием яда: животные были лишь слегка ранены, вторая только поцарапана, и тем не менее они околели так скоро, будто уснули. Мне посчастливилось сделать моментальный снимок с индейца в тот момент, когда он выдувал стрелу. Это была моя последняя фотография, снятая в джунглях. Индеец вскоре покинул нас, и мы продолжили наш путь. Возвращение по прежней тропинке представляло некоторые преимущества. Хотя кустарник успел уже заглушить ее, но мы шли по знакомой местности; кроме того, нам не нужно было терять времени на постройку тамбо — мы пользовались старыми.
С некоторого времени Джером стал жаловаться на онемение пальцев на руках и ногах и на увеличивающуюся слабость сердца, которая делала мучительным каждый шаг. Маркез и я старались подбодрить его, но я был уверен, что несчастный знал, какая страшная болезнь подкралась к нему. Та оживленность и бодрость, с которой мы проходили этими местами раньше, совсем покинули нас. Лишения, голод, наркотики притупили наши чувства. В голове была одна упорная мысль: как бы добраться домой. Каждый удар мачете по кустам, каждый шаг вперед приближал нас к дому и к спасению.
К ночи мы подошли к старому тамбо № 7. Мы так устали, что в течение дня даже не делали попытки подстрелить дичь. Единственной нашей пищей были две обезьянки, убитые индейцем; мы сварили их и жадно съели. С трудом развесили мы гамаки и обессиленные повалились в них.
После полудня мы спустились с холма и очутились перед огромным болотом. Маркез шел впереди, и мы, переходя через болото, на несколько минут потеряли его из виду. Я заметил в воде около меня какое-то странное движение и вглядевшись увидел гибкие туловища болотных змей, извивавшиеся между ветвями и камышами. Бразильцы называют этих змей харарака. Змеи были очень ядовитые, однако за себя я не боялся, так как у меня были высокие сапоги из толстой буйволовой кожи; но мои спутники были босые, и им
