этим выводам, имеющим строгое научное подкрепление. Теперь мне надо только подкрепить этот магнит таким карманным волновиком-усилителем, который бы посылал мою волю и мысли на далекие расстояния...
И Леня начал толковать о взаимодействии энергий, о том, что в нашей природе существует ритмическое колебание всех частиц - начиная от вращения Земного Шара и кончая вращением мозговых полушарий. Об этом писали Дарвин, Жюль Верн и граф Калиостро. Оставалось лишь разыскать математический знаменатель этим ритмам и, собрав всю волю в пучок, излучать ее со знанием дела по одной волне. Я уже не помню технической стороны вопроса, но помню, что примеры, приводимые Леней, звучали весьма убедительно.
Наконец он упрятал книгу в облезлый чемоданчик и сказал:
- Теперь, Савелий Кузьмич, примите свое вертикальное положение и подберите свои вещи, вылетевшие из кармана.
Я встал на обе ноги, слегка оглушенный, растерянный, но даже не поскользнувшись, и подобрал поспешно ключи, медяки, спички.
- А теперь, старик, забудь все, что ты видел и слышал, чтобы не разболтать преждевременно тайну открытия!..
...И я забыл. И про книгу его забыл, и про то, что на руках по полу бегал, тоже забыл. Это уже потом, спустя два месяца, начали у меня восстанавливаться кое-какие штрихи и краски из той картины, которую я тут нарисовал. Да и то, может быть, еще не все во мне восстановилось: как сейчас узнаешь, проверишь? А тогда, в первый момент, мне показалось, что я только-только приплелся в читальню после обеденного перерыва, а Леня уже сидит на своем стуле. Правда, я удивился, почему у меня руки грязные, липкие и болят, а в животе ощущаются слабость и тошнота. Пиджак тоже сидел на мне как-то косо. Но в мозгу был полный порядок, и я подумал, помнится, что вот и старость подходит, помирать пора.
Подпыхтел к Лене и вижу, что он тоже сидит какой-то квелый, зеленый и пот со лба носовым платочком утирает. Видать, заучился совсем.
- Что ты, Леня, читаешь? - говорю.
- Да вот, - говорит Леня, - читаю 'Диалектику природы' Фридриха Энгельса.
- Ну и что же, - говорю, - Фридрих Энгельс говорит в своей 'Диалектике'?
- Он, - говорит Леня, тыча в Энгельса, - говорит, что все в жизни течет, все изменяется, а сознание, говорит, есть высший продукт материи.,
- Это он правильно говорит, - говорю я Лене. - Это он хорошо говорит. Ты, Леня, запомни это или запиши на бумажку, что сознание есть высший продукт...
И бряк - в обморок... Очнулся, смотрю - все тот же Леня с испуганным лицом на меня изо рта прыскает. Заботлив он к людям был, наш Леня Тихомиров, уж так заботлив... 1 Он понимал... 2 Тьфу ты пропасть, опять этот голос из подземелья!.. 3 Может, и с потолка, откуда мне знать, где вы тут скрываетесь, и вот уже второй раз... 4 Эй, не слышу! Громче, громче! Как вы сказали?..
1 Не вижу тут никакой заботы.
2 Ничего он не понимал.
3 А может быть, - с потолка?
4 ..........................................
- Я говорю - мы с вами знакомы, Савелий Кузьмич.
- Зна-ко-мы? Но я никого не вижу, лишь рука по бумаге выписывает какие-то каракули...
- А помните, мы беседовали на раскопках в монастыре? Помните встречу с профессором?..
- Так вы тот самый профессор? - Да.
- Ой! профессор! здравствуйте! как поживаете? А я вас не узнал... ведь столько лет... Постойте, вы уже тогда, в 26-м году, стариком были... Ведь вы, извините, по времени уже помереть должны... Как же так?!.
- Всякое бывает, сударь...
- Господи, спаси и помилуй! Владычица!.. А перо-то окаянное так и строчит, так и строчит - пальцы не расцепишь... Извините, профессор, вы, случайно, не хвостатым ли будете?..
- Ну зачем же?
- Мало ли зачем... на всякий случай... И не с рогами?..
- Нет-нет, смею уверить - вы заблуждаетесь.
- Как же вас величать-то прикажете?
- Зовите меня по-прежнему - профессором. Не стоит запутывать рукопись посторонними именами, событиями. И так мы с вами уже несколько отвлеклись 1.
1 При этих словах я почувствовал, как перо будто дернулось в моей руке, но я его удержал и продолжал гнуть свою линию.
- Тогда знаете что, профессор, покажитесь мне на минуточку в натуральную величину. Чтоб я не сомневался, что это - вы, чтоб я вас опознал, увидал... Надо же повидаться...
- Нет, это излишне.
- А вы меня видите?
- Зачем мне вас видеть, когда я вами пишу?
- Вы мною пишете?! А что же я делаю?
- Ах, Савелий Кузьмич, какой вы, право, несносный... Ну хорошо, хорошо, мы с вами пишем совместно, слоями.
- Слоями?!
- Да, слоями. Фокусы русской истории требуют гибкости, многослойного письма. Помните - на раскопках, в монастыре, один исторический пласт обнажается за другим: подметки от 18-го века, битые горшки от 16- го? Так и тут. Нельзя же все копать на одном уровне... Вот вы сами то и дело прибегаете к сноскам, к отступлениям, роете норы, погреба для сохранения фактов. Я вам помогу и часть описаний охотно возьму на себя. То есть писать-то, конечно, будете вы, но мысли через вас потекут совсем из другого бассейна. Не спорьте, мне уже приходилось поправлять и направлять вашу руку, иначе бы вы сбились и заехали Бог знает куда. Ну как вы, например, представили этого Тихомирова? Мудрецом каким-то, волшебником, в то время как ему выпала роль исполнителя, пускай талантливого, я согласен, но всего лишь исполнителя. Ведь не своею же властью он захватил город!
- Чьей же еще?
- Моей.
- Это вы бросьте! Так я вам и поверил! Может, вас-то и нет совсем. Может, у меня от всех переживаний раздвоение в голове началось, и я тут не с вами, не с профессором, а с самим собой разговариваю. Где уж вам над Леней, над русским Геркулесом, командовать!..
- Почему же непременно - командовать? Не лучше ли - одалживать? Нас всех наделяет силами кто-то постарше нас. Вот вы же сейчас пишете при моем участии, во многом индивидуально, однако, с моею помощью.
- Не нуждаюсь я в вашей помощи! Я и без вас могу! Стисну перо покрепче и начну-ну-ну сам сын сон, сам-сон, Самсон Самсонович, отпустите, пусть, капуста японская, геркулябия, кулебяка, сколько стоит, без пяти двенадцать сказала королева и самолет с жутким ревом вынырнул из-за леса, из-за леса леса темного, калинка-малинка моя, в саду ягода-малинка моя...
- Довольно, Савелий Кузьмич, вы же пожилой человек... Вот к чему приводит людская самонадеянность. Так что не будем ссориться и повторять рискованный опыт Лени Тихомирова. Это же смешно - в вашем положении, когда город Любимов почти...
- А ты кто такой, что все критикуешь?.. Ты что - ангел? Господь Бог?
- Ну зачем же?.. Вы сгоряча не понимаете, о чем говорите... Просто мне жаль этот милый город, я тоже здесь обитал, здесь прошли годы моей...
- Одно лето, профессор, одно лето!
- Не только. Мне случалось и раньше бывать в Любимове...
- Что-то не припомню.
- Вас тогда, сударь, на свете не было. Впрочем, чтобы не задавать загадок, моя фамилия - Проферансов.
- Нет, уж позвольте!.. Моя фамилия - Проферансов! Ведь говорил я, говорил - не с вами я, а с самим собой разговариваю... Нахал какой! Не отдам! Все забрали. И город уже чужой, и Леня Тихомиров, и я уже
