Слова эти не вызвали у прибывшего ничего, кроме раздражения, грубо высвободившись из объятий нянюшки, он взбежал на крыльцо, ворвался в прихожую, услышал слабый вскрик, и вот уже рядом была Мария.
– Николай, возможно ли это? Почему не предупредил нас? Боже, как я счастлива! Ты ведь не уедешь больше?
– Нет, – ответил брат, нежно ее целуя.
Сестра сделала шаг назад и с беспокойством взглянула на него:
– Но ты не в военной форме!
– Да, я вышел в отставку.
– То есть больше не служишь в армии?
– Да.
– Но это очень серьезный шаг.
– Вовсе нет.
– Почему ты решился на это?
– Позже объясню! Как отец?
Лицо Марии погрустнело, уголки губ опустились, порозовели щеки.
– Разве не знаешь? Он тяжко болел. Думали даже, что умрет…
Николай был поражен, мысли разбегались, он испытывал какой-то священный ужас. Бросив на сестру растерянный взгляд, пробормотал:
– Умрет?.. Как умрет?.. Что с ним случилось?..
– Воспаление легких. Если бы ты его видел!.. Когда случался новый приступ кашля, казалось, он отдаст Богу душу… Задыхался, бредил… Ему несколько раз делали кровопускания… Потом жар спал… Я сразу написала тебе. Должно быть, ты не получал письма…
– Нет. Но теперь, как он?
– Выздоровел, но очень слаб. Его надо оберегать. Любая усталость, любое раздражение…
– Когда он заболел?
– Полтора месяца назад.
Озарёв вздрогнул, пораженный совпадением: болезнь отца совпала с его сыновним неповиновением. Вот оно, наказание. И не смел больше взглянуть в глаза сестре, уверенный в том, что несет ответственность за произошедшее, пусть даже это не поддается никаким разумным объяснениям.
– Он вспоминает, говорит обо мне?
– Конечно! Вчера утром волновался, что от тебя долго нет вестей, хотел даже писать князю Волконскому!
– Надеюсь, не сделал этого?
– Нет! Я отговорила! Сказала, что ты не подаешь признаков жизни, потому что скоро появишься… Правда, у меня дар предвидения?
Она засмеялась. Ее свежее лицо с голубыми глазами и сочными губами в обрамлении золотых кудрей показалось ему не лицом шестнадцатилетней девушки, но взрослой женщины. «Как изменилась за эти несколько месяцев! Совсем другая фигура, черты прояснились, движения стали грациознее…»
– Впрочем, так ты мне нравишься даже больше, чем в военной форме! Все окрестные барышни придут в волнение!
Брат пожал плечами.
– Да, да. Знаю по меньшей мере двух, у которых забьется сердечко. Хочешь, скажу?
– Нет, прошу тебя.
Николай страдал от этого милого поддразнивания молодого человека, которым он больше не был и в само существование которого верил уже с трудом.
– Ты прав! Они не слишком хороши для тебя! Идем скорее! Отец у себя в кабинете. Как будет рад видеть тебя!
Мария взяла брата за руку, но тот не торопился, разглядывая висевшую над дверью голову волка с приоткрытой пастью, обнажавшей острые клыки, по обе стороны от нее – ружья, кинжалы. Все тот же запах зимнего дома: горящих поленьев, воска, солений. Воля его рассыпалась в прах.
– Я вернулся не один.
– С другом? – В голосе ее звучало любопытство.
– Нет, с женщиной. С женой. Я женился во Франции.
Открыв рот и крепко ухватившись за спинку кресла, она во все глаза смотрела на Николая. Лицо ее вновь погрустнело, подбородок дрожал.
– Отец знает?
– Нет. Я писал ему, просил, чтобы благословил этот брак. Он отказался. Я женился против его воли…
Сестра сжала пальцами виски, глаза ее наполнились слезами.
– О, как ты мог? – простонала она. – Как ты мог ослушаться отца?
– У меня не было выбора. Я был влюблен. Он не хотел этого понять. Уверен, он ничего тебе не рассказывал!
– Нет… Для него я все еще ребенок… Он ничего мне не рассказывает… А твоя жена, не та ли это прекрасная благородная француженка, о которой ты мне рассказывал, когда приезжал в отпуск?
– Да. Когда ты увидишь ее, не сможешь не полюбить.
Мария вытерла глаза ладонью.
– Это не имеет значения! Ты не должен был поступать так! Не имел права! Бог все видит, пусть он будет тебе судьей! Что ты собираешься делать?
– Сказать правду отцу.
– Ты сошел с ума! Он слаб еще, не полностью поправился, это убьет его!
Озарёв в замешательстве опустил голову: Мари права, болезнь все осложнила.
– Я пропал, – прошептал он. – Я не могу вернуться, не повидавшись с отцом. А если увижусь, разве смогу скрыть то, что у меня на сердце? Если же уеду, не повидав отца, что скажу Софи, как объясню, что не должен больше появляться в Каштановке?
– Где сейчас твоя жена?
– На почтовой станции в Пскове. Ждет меня. Готовится. Уверена, что приеду за ней и мы отправимся сюда вместе…
– Как все это ужасно! Я всем сердцем жалею ее. Но тем хуже…
Глаза ее грозно блеснули, голос стал хриплым:
– Тем хуже для нее! Тем хуже для вас обоих! Ты не должен ничего говорить отцу! Он стар, болен! А вы молоды! Полны сил! Устроитесь где-нибудь! Придумай что угодно, но только пощади его! Умоляю! Пусть останется в неведении!
– Опять ложь!
– Эту, по крайней мере, Бог тебе простит! Быть может, простит за нее и другие!..
Раздались шаги. Мари судорожно схватила брата за руку:
– Это он! Обещай, обещай мне, Николай!
Медленно отворилась дверь, и на пороге возник Михаил Борисович Озарёв в просторном халате, подпоясанном шнуром. Немного сгорбился, побледнел, постарел, но глаза все такие же живые. Молча ждал, пока сын покорно приблизится к нему. Тот почтительно поцеловал ему руку.
– Я знал, что ты появишься сегодня утром, – произнес отец.
Молодой человек был до такой степени поражен этими словами, что испугался, не лишился ли его батюшка рассудка. Они с сестрой жалобно переглянулись. Мари с натужным оживлением сиделки произнесла:
– Вы прозорливее меня! Признаюсь, только что, увидев Николая, подумала, что с неба свалился! Не правда ли, прекрасно выглядит?
– Да уж получше, чем я, – сказал Михаил Борисович. – Ты уже все знаешь?
– Да, Мари рассказала. Но теперь вы здоровы! Прочь все страхи!
Озарёв-старший расправил свои широченные плечи:
