плясали вокруг пальцев ног, возвращались к изгибу подошвы, где кожа необыкновенно чувствительна. Эта щекочущая ласка подготавливала Михаила Борисовича к дремоте лучше, чем все настойки из целебных трав. Многие помещики в округе держали своих чесальщиц ног, для себя и их жен. Конечно, Михаил Борисович мог доверить такую работу молодой и расторопной крестьянке, но Василиса исполняла эту обязанность так давно, что у него и в мыслях не было отстранить ее ради другой. «Я слишком добр!» – подумал он, расслабляясь и рассматривая две костлявые с набухшими венами руки, копошившиеся у его нижних конечностей.
– Так хорошо, барин? – пробормотала Василиса.
– Да, – вздохнул он. – Чуть повыше… правее… Вот здесь… Продолжай.
Он уже парил в облаках. Когда его храп стал размеренным, Василиса поцеловала барину руку и вышла из комнаты, отчего заскрипел пол под ее босыми ногами.
Сидя в беседке, Николай читал первый том сочинения
– Я не понимаю тебя, – возмутилась она. – Ты утверждаешь, что желаешь счастья народу, и предпочитаешь оставаться со своими книгами вместо того, чтобы поехать и встретиться с крестьянами!
– Да знаю я их, твоих крестьян, – ответил он. – И мне не нужно навещать их, чтобы понять, чего им не хватает. К тому же, будучи их хозяином, я окажусь в ложном положении, если начну жалеть их. Ты родилась не в России, приехала с чужбины, тебе неизвестны наши традиции, поэтому ты спокойно можешь критиковать, помогать…
– Не хочешь ли ты сказать, что я к мужикам ближе, чем ты?
– Ты не ближе к ним, но можешь сделать больше для них! Тебе это кажется парадоксальным?
– Немного, признаю?сь в этом.
Она надела свою соломенную шляпку и закрепила ее шпилькой. Упрямство Николая раздражало Софи. Внезапно преисполнившись мстительного чувства, она заподозрила его в том, что он любит простых людей отвлеченной любовью. Николай желал отмены крепостного права, но был равнодушен к крепостным. Рассуждая о свободе и равенстве, как и большинство его приятелей, он испытывал отвращение, заходя в избу. По существу, бедность была неприятна ему. Он предпочитал читать то, что о ней говорили другие. Софи наклонилась над томом, который размечал Николай, и заметила фразы, подчеркнутые карандашом.
– «Политическая свобода заключается не в том, чтобы делать то, что хочешь… Конституция может быть такой, что никому не придется делать вещи, не предусмотренные Законом, и незачем будет совершать поступки, которые Закон позволяет…»
– Это невероятно по трезвости взгляда и остроте ума! – сказал он. – Ты не находишь?
– О да, Николай!
– Когда я читаю подобные строки, в моей голове все проясняется. Создается впечатление, что с помощью разума можно решить проблему человечества, проблему счастья, действовать наверняка!..
Софи оценила дистанцию, разделяющую Монтескье и русских мужиков.
– Ну что же! Я оставляю тебя с твоими книгами, – сказала она. – Но я сомневаюсь, что, изучая философов, ты станешь полезным своей стране.
– А ты, – весело возразил он, – ты думаешь, что, раздав несколько одеял мужикам, ты изменишь судьбу России?
Она взглянула на него. Его вытянувшееся лицо, глаза, поблескивающие золотым и зеленым цветом, обладали даром волновать ее тогда, когда она меньше всего ожидала этого. Поразившись силе своей любви, Софи едва расслышала голос своей золовки, которая звала ее:
– Коляска готова! Поторопитесь!
– Приятной прогулки! – напутствовал Николай.
Софи оторвалась от созерцания супруга и пошла садиться рядом с Марией в коляску. Огромного роста возница вскарабкался на свое место и спросил:
– Куда прикажете ехать, барыня?
– В Шатково, – ответила Софи.
В имении было с десяток деревень, но Шатково находилось ближе всего к дому. Лошади тронулись. Аллея пролегала между двумя рядами черных елок. Запах сухой травы, теплой смолы витал в воздухе. Мария сжала руку невестки и прошептала:
– Вы расстроены, потому что Николай не поехал с нами?
– Нисколько! – ответила Софи. – Ему было бы скучно. У него период чтения.
– Да, – сказала Мария, – а мне всегда лучше быть одной с вами. При нем некоторые вещи я не могу сказать, вы понимаете?
– Не очень хорошо.
– О мужчине!
– А! Теперь понимаю, – заметила Софи с улыбкой.
И приготовилась выслушивать душещипательные признания. Но Мария, видимо, не спешила исповедоваться. Чтобы подбодрить ее, Софи спросила:
– Разве ваша жизнь не изменилась с того дня, как я впервые вас увидела? Вам теперь двадцать лет…
– А все выглядит так, будто мне еще шестнадцать! – ответила Мария.
– Вы теперь не чаще выезжаете? Не принимаете соседей?
Мария покачала головой.
– В местных семьях наверняка есть молодые люди, девушки, – продолжала Софи.
– Мой отец говорит, что нет.
– Вольно ему презирать общество, но он не имеет права запирать вас в вашем возрасте! Пряча вас, он лишит вас возможности выйти замуж!
– Он не горит желанием выдать меня замуж! – ответила девушка, опустив глаза.
И, оживившись, добавила:
– Впрочем, я тоже не слишком стремлюсь к этому!
– Почему?
– По многим причинам. Прежде всего потому, что я некрасива.
Софи отпрянула:
– Некрасива?
– Да, уродина, – сказала Мария. – Безобразна, с этим дурацким носом, маленькими глазками! Мне неловко из-за такой внешности…
– Какая глупость! – воскликнула Софи. – Вы очаровательны!
Она действительно так думала: несмотря на грубоватые черты, лицо Марии было выразительным и слегка задумчивым, ее осанка отличалась грацией, что не могло остаться незамеченным.
– Когда вы смотритесь в зеркало, для вас это удовольствие, – продолжила Мария, – а для меня – наказание. Мне хочется бежать от самой себя. И кроме того, мужчины внушают мне страх. Все мужчины. Мне трудно объяснить вам это!..
Софи догадалась, что, ради сохранения доверия, ей не следует противоречить золовке в этом вопросе.
Коляска проехала аллею и покатила по открытой дороге. В полях маячили разноцветные точки. То там, то сям сверкал блестящий серп косы. Крестьяне косили рожь. Облако пыли окутывало лошадей. Колеса подскакивали на сухих ухабах.
– Даже если вы не хотите выходить замуж, – сказала Софи, – вы могли бы принимать друзей, вести более оживленное, более свободное существование…
