запорожские черкасы, которые шли с Чигиринским сотником Богданом, пожгли свои струги в лиманах, иные водой затопили, переволочили добро дорогами другими. А по весне струги свои из воды достанут и в море опять пойдут.
…Великий государь! На Дону в большом войске про турских послов говорили, что впредь им, послам-де, пропуска к тебе, государю, не будет, потому что послы турские Доном ходят и их казачьи городки-крепи высматривают. Казаки ныне крепко каются, что того турского посла Фому Кантакузина к тебе, государь, пропустили и его не убили… И ежели на Дону государева жалованья ныне не будет, а посол турский от тебя с Москвы к ним в нижние городки приедет, – они, государь, турского посла хотят убити…»
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Великая опала постигла казаков за непослушание царю.
Приставы-московские, люди из Разбойного приказа, стрелецкие головы, по повелению государя, девятого июля во главе с приставом Саввой Языковым явились на подворья, где постоем стояли донские казаки, сопровождавшие турецкого посла.
Тьма в Москве была кромешная. Нигде ни звездочки. Все улицы пустынны. В домах все спали, и тихо было, безмятежно. Лишь слышно было, как перекликались сторожа на башнях и возле решеток на улицах.
– А кто бредет? – кричал стрелец с Кузнецкого. – Постой!
– Бредут свои! – отвечали люди из Разбойного приказа, гремя железом.
– Куда ж вы прете? – кричал другой стрелец. – Для какого дела?
– Вон пристава у нас за все в ответе. Пойди да разузнай у них.
Конь пристава Саввы Языкова ударил копытами в темноте, едва не налетел на двух стрельцов.
– Чего вам надобно?
– Бумагу надобно, – схвативши за узду, сказал один из них. – Куда бредете? Кто велел в такую темень водить людей, греметь оружьем?
– Я – пристав Савва Языков. Бумаги у меня – бумаги царские!
Стрелец поднял фонарь, удостоверился, что перед ним действительно пристав.
Пристава и их помощники направились в Ордижцы, в Боришки и за Москву-реку хватать опальных казаков. Проскрипели в темноте несмазанные колымаги. Добрались они и до Ульянина двора.
– Кажись, сюда! – пробубнил Савва Языков. – Зайдите с журавля, под окна станьте, двери подоприте колом. Иван, стучи неторопко! За ставенку становься, а то еще пальнет какой из пистоля в лоб.
Здоровенный стрелец стал за ставенку и тихо постучал. Долго стучали стрельцы, пока добудились.
Из избы послышался встревоженный голос Ульяны:
– Кого там бог принес?
Савва прокричал:
– Не допытывай! С Разбойного!
Зажглась лучина. Открыла дверь сама Ульяна.
– Ну, что вам надобно? – спросила хрипло. – Кому нужна?
– Не ты нужна нам, баба, не ты! – входя осторожно, сказал пристав. – Нам нужны другие… Которые тут у тебя на постое казаки?
– Вы казаков не трогайте! – сказала Ульяна, закрыв грудь полушалком. – Изморили уж всех беспутными тревогами.
– А не твое тут дело. Сама, поди, беспутная. Нашлась защитница – святая богородица!
– Скажи еще «беспутная» – как размахнусь да в нос шибану, так и узнаешь, какая я беспутная!.. Юшкой красной умоешься!.. Вон казаки!
На дальней кровати сидел в белой нижней рубахе и в белых портках станичный атаман Наум Васильев. Продирая глаза ладонями, смотрел он на пристава, как на какое-то привидение.
– Который атаман у вас?
– Я – атаман Наум Васильев!
– А есаул который?
– Я – есаул Сила Семенов! – отозвался есаул из другого угла.
– А те, которые вон там, кудлатые?
– Мы не кудлатые! – сказал один из казаков. – Кудлаты псы, кудлата шерсть бывает, кудлаты – пристава! Зачем пришел, про то и сказывай!
– А сколько тут вас, постоялых казаков?
– Все те, кого видишь, – ответила Ульяна. – Не шарь фонарем. Все налицо.
– А где другие? Здесь семеро. А нам-то надо шестьдесят… шесть человек. Недостает… – пристав тянул, – недостает… Сколько же недостает? Шестьдесят… шестьдесят… Степан, а ну-ка высчитай! В мозгах моих туман… Шестьдесят… Тьфу, черт те дери! Перепил!
Здоровенный угрюмый стрелец, вошедший следом за приставом, стал считать на пальцах:
– Один, который атаман, – один! Другой, который есаул, – два! А тех сколько?
