– По дороге досталась! – сказал он. – Взяли мы ее под Черкасском на Тане. Бери подарок мой. Ах, якши!
Хан глянул в ковровую кибитку и отскочил, словно ожегся.
Когда ковер закрылся, хан погладил рукой кибитку и снова отвернул ковер.
– Аллах! – взвизгнул он. – Моя Фатьма! Калым давал богатый за нее. Где взял ее? Фатьма!
– Я взял ее у казаков за Таном. Она лежала у костра. Но как ее пророки занесли туда, не знаю. А есть еще одна красавица. Той нет цены! Подарок сделаешь султану Амурату.
Джан-бек Гирей и мурзы насторожились. Махнув рукой, хан приказал снести кибитку в сад, к гарему.
Тут поднесли кибитку, шелком шитую, китайками крытую, серебром и золотом увешанную.
Хан сам открыл кибитку и просиял. То была русская красавица, казачка Варвара Чершенская, дочь атамана Смаги-Чершенского, невеста атамана Мишки Татаринова.
– Ах, ах! Якши! – чмокали все мурзы.
Жестом хан показал на тень деревьев. И понесли кибитку в глубь сада, к гарему.
Эта невольница, по желанию хана, должна была стать его женой – четыреста второй!
Всех пленников погнали в крепость Чуфут-кале. Хан сел верхом и тоже помчался к крепости. За ним – мурзы. Татары Хан-Сарая стали расходиться по своим жилищам.
Перед дверьми ханского судилища, на серых камнях и на дороге валялись пленники и пленницы.
Джан-бек Гирей вошел в судилище. Там уже восседали судьи. Всем казакам сбривали бороды, усы, чубы, а на руках и на груди накладывали каленым железом тавра, как выжигают на крупах лошадей.
Вошел Джан-бек Гирей, сел на каменную тахту и спросил судей:
– Что делать с мурзой, который осквернил нас недостойными известиями – честь посрамил мою? Сказал неправду об убитых. Скрыл о санджаках. Он всегда был склонен говорить хану неправду.
– Аллах! – сказал верховный судья с рыжей бородой. – Избавься ты от такого мурзы… – И показал рукой на окно, выдолбленное в каменной стене, за которым зияла чернота. За окном внизу, на дне глубокой ямы, бродили звери.
– Спасет тебя твое неизменное счастье, – промолвил Джан-бек Гирей снисходительно. – Ты умно сказал. Голодные шакалы будут тебя благодарить. Но что ж мне сделать с полководцем Чохом-ага-беком, который вернулся с богатой добычей, а на поле оставил санджаки хана?
– Аллах! – улыбнулся тот же судья, поглаживая бороду. – Мы избавим тебя от позора, а войско – от пьяницы и развратника. Ты не по заслугам наградил его своим большим доверием… – И он указал грозно и не в меру властно на то же черное зловещее окно.
– Спасет тебя святое небо! – сказал Джан-бек Гирей. – Умно придумал. Голодные шакалы растерзают внизу моего любимого начальника и полководца? О, как велика твоя мудрость. Где и под каким камнем родилась она? К сожалению, аллах повелевает мне поступить совсем иначе. Чохом-ага-бек виновен, но он вознаградил меня двумя красавицами – и тем уже смыл позор… – Хан встал. И судьи встали, предчувствуя недоброе: так бывало много раз. Хан всем кивнул головой, и судьи снова сели.
– Введите мурзу, старого обманщика!
Ввели старого мурзу.
– Рвите ему язык!
Татарин, стоявший у стены, вырвал клещами язык у старика.
– Окно ему открыто! Бросьте его шакалам.
Мурзу швырнули в открытое окно.
Судьи, полные печальных раздумий, молчали.
– Введите полководца!
Вошел гордый, но немного смущенный Чохом-ага-бек. Джан-бек Гирей сказал:
– Рыжая борода верховного судьи требует твоей казни…
– Великий повелитель волен в этом, – ответил полководец.
– Аллах другого требует, – сказал Джан-бен Гирей. – Ты наградил меня двумя алмазами – я милую тебя.
– Напрасно милуешь, – гордо ответил Чохом-бек, зная, что хан не шутит. – Если меня помилуешь, ты должен наказать другого.
– Кого? Скажи! – спросил Джан-бек.
– Верховного судью! – решительно ответил Чохом-Ага. – Не пожалеешь. Он недостоин должности верховного судьи. Царевича Шан-бек Гирея он грел на своей груди. Махмет-Гирея обласкал. Тебя осквернил, как хотел и мог, перед Махмет-Гиреями. Они – твои враги!
– Какой же смертью ты пожелал бы казнить верховного судью? – спросил хан строго.
– Окно открыто! – ответил гордый полководец.
Джан-бек Гирей резко махнул рукой. В окне мелькнула рыжая борода верховного судьи…
– Теперь ты будешь полководец и судья, – сказал довольный хан, покидая судилище.
