– Ой, братцы вы мои, служил я королю, когда ходил к полякам с Филаретом!
– Ну, море! Принимай изменника! – схватил Старой Поленова. Свирепый, весь красный, натужился, поднял над головой и бросил в море.
Не стихло море ненасытное. Оно поглотило уже не один струг.
Казаки тонут, барахтаются, взывают о помощи.
Девятая волна пошла. Все вскрикнули и застыли, поднявши весла кверху. Девятая волна встала повыше стен азовских и выше стен царьградских, ревет, бежит и настигает.
– Ну, казаки! – сказал Каторжный. – Не стихнет волна – снова ищите грешника.
…Вскоре ночь пришла, и буря стихла.
– Считайте струги! – скомандовал атаман… Недосчитались десяти больших стругов и трех сотен казаков.
Есаул Поленов, уцепившись за доску, каким-то чудом спасся.
Меж тем старик искал Чапигу[36]. Мамаева дорога[37] легла над головами. Сверкали мутно звезды.
Казаки храпят на стругах: укачало.
Походный курит трубку, ждет Богдана. Струги крутятся на месте. А Богдана все нет. Не сгинул же он в Казикермене? Не потонул же? Не обманул же: ведь саблю целовал Алешину!
Взошла луна. Спиной легла к востоку, а рожками на запад. Переделила море надвое дорогой из серебра. Дед все смотрит на звезды. Глаза его слезятся. Где же Богдан? Не тухнет трубка атаманская.
– Куда ж ты нас завел? – спросил тихо деда походный.
Черкашенин ответил:
– Завел туда, куда велел ты. Ошибки я не дал.
– Куда ж Чапига делась?
– Чапига тут, над головой.
– Завел ты нас незнаемо куда, и бесперечь мы топчемся.
Черкашенин обиделся:
– Сиди да жди. Храпи, что ли, а нет – кури.
Прождали запорожцев долго. Море совсем затихло; едва качает струги. Прохлада смежает веки, сон так и клонит голову.
Ночь прошла, и звезды все померкли, а дед сидел и молча ждал. Весь день просидел, не сомкнув глаз. Настала снова ночь. Но звезд на небе не было, легли туманы низкие. Сгущаются туманы, а стругов не видать.
Походный сказал, что поведет ватагу сам, без Богдана.
Но дед возразил:
– Не поведешь! Ты – атаман над войском. Я – атаман над небом. Богдан должен прийти!
Настала третья ночь, а Хмельниченки все не было, И казаки уже роптать начали. Поднялся гневный Каторжный. Не выдержал, сжал кулаки пудовые, сказал:
– Доколе будем ждать? Веди в Царьград! Эх, звездочет!
– Коль срубишь голову – пойдешь в Царьград, – ответил старик. – Не срубишь головы моей седой – ждать будешь… Знай, море не забава. Легко загинуть в море. И слава в море трудная. Отец твой был крепче тебя. Он море знал не так, как ты.
Волна опять взыграла. Море зашумело. Походный смирился, снова ждать стал. Чалма его блестит, серьга качается и трубочка пыхтит-пыхтит. Тут кто-то крикнул:
– Весла! Огонь на чайке!
То был огонь Богдана.
Плеснулись весла хлестко. Приблизились и стихли. Поднялся Каторжный. Серьгой своей сверкает. Два струга сошлись и будто поздоровались.
Богдан приветствовал Каторжного:
– Здравствуй, брат! Куды сердце мое лежить, туды око мое бежить. Ни берега, ни сна, а вже найшов тебя я ныне!
Иван ответил:
– Здорово, брат!
И войско крикнуло, кидая кверху шапки:
– Днепру да Дону слава!..
Увидел старый Черкашенин, прислушался, просиял. Упал на дно струга – и сразу уснул. Его качали синие волны, а море песни пело приветные…
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
