Свечи горели тихо. Блестела на кувшинах бронза. Подушки на коврах громоздились высоко, блестя персидскими шелками. На стенах и дверях сверкала позолота.
– Пощады нет тебе! – сказал Татаринов. – Царю на нас жалуешься, а в жалобах своих неправду пишешь! Султана Амурата руку держишь, за него стоишь. Ты, видно, хочешь и дальше шерть нарушать свою?
Хан молчал. «Зачем отослал я все свое войско навстречу неверным?» – думал он с тоской.
– Коль ты мою Варвару посрамил, сниму твою татарскую голову и повезу ее донским казакам напоказ.
– Ну, что, – спросил деловито Порошин, – срубить ли голову кому?
– Ай! – в ужасе вскричал Гусейн-паша. – Зачем рубить голову?
Татаринов остановил Порошина.
– Напишешь нам новую шертную грамоту? – спросил он хана.
– Якши! – ответил хан.
– Перевяжи ему левую руку, Гусейн-паша… Перевязал? Ну, а теперь садись, хан, пиши: «Джан-бек Гирею быть у русского царя на вечном послушании. Не иметь Джан-бек Гирею сношений с неприятелями и изменниками Руси и не защищать изменников».
Джан-бек записал все точно.
– «По повелению государеву мне, Джан-беку Гирею, ходить с российскими войсками против неприятелей Руси и на войне служить царю без измены».
Джан-бек Гирей качнул головой в знак согласия.
– «Не грабить, и не убивать, и в плен не брать людей Руси и от всех прежних неправд отстать».
Три головы покорно склонились.
– «Всех прежде взятых в полон выдать назад».
Чохом-ага-бек сделал резкое движение, но смолчал и низко нагнул голову.
– «А с турецким султаном Амуратом, и с азовским пашой, и с силистрийским Гусейн-пашой никаких сношений не иметь, и не соединяться, и оружием и лошадьми не ссужать их, и людей в помощь не давать».
Джан-бек Гирей злобно взглянул на атамана, но покорно писал то, что диктовал ему Татаринов.
– Якши! – сказал Джан-бек Гирей.
– Подписывай грамоту!
Тот обмакнул перо и подписал.
– И ты, Гусейн-паша, подписывай!
Тот нехотя подписался по-турецки пером гусиным. Песком присыпал подписи.
– А я, – сказал Татаринов, – подпишу по-нашему: «Походный атаман войска Донского Михайло Татаринов».
– Клади свою печать, – приказал хану Татаринов.
Когда грамота была скреплена печатью, походный атаман сказал хану:
– Теперь ты не шумя сходи с моим есаулом в гарем свой и приведи сюда Варвару и Фатьму. Да скажи, чтоб готовили коней.
Вскоре привели Варвару.
– Ой, Миша! – кинулась она к нему. – Я ждала, я верила тебе! Соколик мой ясный!..
– Некогда теперь, – сказал Татаринов, оглядев быстро Варвару. – А где Фатьма?
– Убили ее здесь!
– Я так и знал. Молчи! Все скажешь после…
Татаринов с Варварой вышли в сад, где стояли кони.
– Садись в седло.
– Ох, Мишенька! Кровинки не осталось. В седло не поднимусь.
– Подсадите, бабу, казаки! – приказал атаман.
Варвару подсадили на коня, приготовленного для нее.
– Беды большой не сотворили? – как бы вскользь спросил Татаринов.
Варвара сквозь слезы улыбнулась:
– Нет! Не успели!
Из Чуфут-кале, навстречу освободителям-казакам уже шли пленники. Казаки вскочили на коней.
– Ну, трогайте! – скомандовал атаман и сел в седло.
Все тронулись из Бахчисарая на заре. Еще светили звезды. Луна висела над мечетями. Татары спали. Ехали казаки до «Кафской улицы». За казаками брели пленники, худые, изможденные, желтые; потом везли
