тут-то нашего старшину разрывной пулей… Мы потом гадали: как же это так, если выходное отверстие в спине, то впереди должно быть входное. А входного нет. Значит, в спину, разрывной. Наши попали. Я помню, один немец забежал вперед, за дерево, вскинул автомат, прицелился в старшину, но я его срезал раньше, чем он успел выстрелить. Старшину мы защищали. Он был наш командир. В атаку водил.

Тут подошли «Фердинанды», начали обстреливать наши позиции. Слава богу, поступил приказ: отойти за Пилицу. Мы отошли. И дня три стояли на другом берегу Пилицы. Отрыли окопы. Ждали смены. Потому что воевать было уже некому. Да и нечем.

– Нас, юго-запад нынешней Калужской области, освободили в начале осени 1943 года, когда началось наступление на Вязьму и Рославль.

Из Мокрого, из райцентра, прибыли офицеры военкомата. Стариков – сразу на фронт. Тут и отец мой ушел. А нас, молодежь, – до особого распоряжения.

Однажды из сельсовета сообщили: «Завтра в полк». За ночь мать испекла мне хлеба и насушила сухарей.

От Мокрого до железнодорожной станции Бетлица – пешком.

23-й учебный полк 18-й стрелковой дивизии стоял между Жилином и Кировом.

Нам выдали винтовки старого образца. Винтовка даже без штыка была выше меня. А когда приказали примкнуть штык, то я стоял в строю как с копьем.

Спустя некоторое время меня перевели в автоматную роту. В батальонах стали формировать автоматные роты, в ротах – взводы. Промышленность начала давать фронту новое стрелковое оружие. Вначале автоматные роты были вооружены двумя-тремя автоматами ППД и десятком винтовок СВТ, которые тоже могли стрелять очередями. Но нам выдали новенькие ППШ. Хороший автомат, надежный. Не хуже немецкого.

И вот в июле 1944 года наш полк был уже под Пинском, в белорусских болотах. Помню, вода кругом, комарье. От Давыд-Городка на Пинск шла всего одна дорога, построенная немцами. Конечно, не немцами, а нашими военнопленными. Все сообщение и подвоз – по каналам, по рукавам, на лодках.

Там, в Пинских болотах, и ранило меня первый раз. Однажды вышли к деревне. Развернулись в цепь. Смотрим, немцы выскакивают из домов. Мы – за ними. Ходу прибавили, побежали, кричим. Началась стрельба. И мы стреляем, и они. Одна из автоматных очередей хлестанула меня по ногам. Немцы стреляли издали, и пули мне достались уже на излете. Пробили обмотки, ботинки.

Врачи потом вытащили их легко. Три или четыре, уже не помню. Метко немец мне влепил.

В свою часть я вернулся уже за Вислой.

– Уже весна стояла. Снег сошел, пригревало. Но для пехоты это время самое паршивое. Везде вода. В землянках, если они не залиты, сыро. По стенкам течет. Стенки обваливаются. Солдат начинает валять малярия.

Однажды, когда мы стояли где-то за Оршей или дальше к границе, к нам в батальон прибыл заместитель начальника оперативного отдела штаба армии. Готовилось наступление. И штабные операторы объезжали и обходили передовую, намечали места прорыва, наносили на карты огневые точки и районы скопления противника. Словом, выполняли свою штабную работу. Я в тот день зачем-то прибыл на НП батальона. Комбат и говорит незнакомому мне майору: «Вот, товарищ майор, лейтенант такой-то, командир взвода второй роты. Взвод занимает оборону как раз по обрезу той самой реки, которая вас интересует». Майор подал руку и говорит: «Не могли бы вы, товарищ лейтенант, проводить меня в расположение своего взвода и ознакомить с обстановкой на месте?»

Вот я его и повел к своей траншее. Только когда выходили из землянки комбата, я попросил знакомого связиста, лейтенанта, чтобы тот на время дал мне свой котелок. Котелка у него своего не оказалось, и он начал спрашивать своих подчиненных: «Котелок! Котелок!» Комбат услышал и погрозил мне кулаком. Взял я котелок, сунул в сидор. Туда же еще одну плащ-палатку.

Идем. Вскоре вышли к передовой. Пошли от НП командира роты к моему взводу. Вначале шли по траншее. Была у нас прорыта основательная, глубокая траншея, отводная, ход сообщения в тыл. Но вскоре идти по траншее стало невозможно. Началась грязь. Но мы идем. Майор, слышу, кряхтит, чертыхается. Сапоги у него хорошие, конечно, жалко таких сапог. Дальше – еще хуже. Вода пошла. И уже идем, едва не зачерпывая в голенища. А рядом, по грядке бруствера, виднеется хорошо натоптанная тропинка. Местность там была песчаная. Песочек на бруствере уже просох. Смотрю, майор косится на эту стежку. Погодя говорит: «А что это у вас тут? Стежка, что ли?» – «Бойцы ходят», – говорю. «А может, – говорит, – и нам пойти по стежке, а не по этой чертовой грязи?» – «Стреляют», – говорю. А правда, время от времени то там, то там слышны выстрелы. «Но если надеть плащ-палатки, то немцы примут нас за простых солдат и мы, пожалуй, пройдем», – говорю я ему. И он сразу понял, зачем я у связистов взял еще одну плащ-палатку. «Давайте, – говорит, – ваш камуфляж. Сами-то сюда шли по стежку?» – «По стежке». Вылезли мы из траншеи. Я майору еще в руки котелок дал. «А это еще зачем?» – «Надо так. Здесь рядом река. Бойцы туда ходят воду набирать». Поворчал оператор, но котелок взял. И прошли мы благополучно. Хотя пули посвистывали. Но прицельно в нас никто не стрелял.

Стали мы обходить позиции взвода. Вначале ему все вроде бы нравилось. А у нас, правда, оборудовано было все хорошо. Правильно. Земли перелопатили много. А когда вышли в третье отделение, где траншеи проходили по самому обрезу берега, он увидел, как с той стороны к реке спускается немец со связкой котелков. А мы этого немца уже знали. Идет наш немец, котелками своими болтает, гремит, насвистывает что-то. Майор до этого внимательно осматривал в бинокль немецкую траншею левее, которая тоже проходила по обрыву берега. И когда немец котелками загремел, повернул бинокль и смотрел на него не отрываясь. Смотрю, лицо майора каменеет. А тут немец тот возьми и рукой помаши. Наши тоже открыто ходят, не прячутся. Мы уже зиму тут простояли, привыкли друг к другу.

А когда мы шли сюда, проходили мимо позиции снайпера. У меня во взводе было два снайпера. Сержант Блохин и я. Блохин в тот день дежурил в ячейке. Расхлябанности-то у меня во взводе не было. Ни пьянок, ни сонного царства. Но оборона есть оборона. Попусту-то что толку друг в друга пулять? И вот майор мне и говорит: «Вот что, лейтенант, прикажите снайперу сейчас же снять этого немца!» Что ты тут будешь делать?! «Иначе, – говорит, – если вы сейчас же не прекратите это непонятное братание с немецкими фашистами, я вынужден буду доложить о вас в штабе армии. А там вами займутся соответствующие товарищи». Позвал Блохина. Сержант, смотрю, даже в лице переменился. Но вскинул винтовку и выстрелил. Немец с котелками полетел под обрыв. И что тут началось…

Немцы открыли такую стрельбу, что некоторые мои бойцы схватились за саперные лопатки, как будто окопы им сразу показались отрыты недостаточно глубоко.

А майора я волок назад по траншее, почти до краев залитой водой. Шел, чертыхался. Весь продрог. И обо мне в штабе все же доложил. Приходил потом особняк, интересовался подробностями. Записывать, правда, ничего не стал, порасспрашивал бойцов, сержантов, усмехнулся и ушел.

А уходил знаете как? Накинул плащ-палатку, взял в руку котелок и пошел по бровке траншеи.

– На Одере… Там были страшные бои. Форсировали Одер. Начался уже 1945 год. Весна. Немцы взорвали шлюзы, пустили воду, и нас затопило.

К Одеру мы подошли, смотрим: весь берег и у берега, на мели, лежат трупы. Много трупов наших солдат. Это до нас какая-то часть уже пыталась форсировать Одер. Лежали уже распухшие, как коровы. Одеты были в новые американские шинели, желтоватые такие, песочного цвета. Трупы не убраны… Это сразу плохо подействовало… Я вот думаю теперь: неужели командование не понимало, что так вот, по телам своих товарищей, в бой посылать нельзя? А может, и не понимало…

Сунули и нас.

Подошли мы к берегу. Лодки уже приготовлены. В нашу лодку поставили пулемет. Поплыли. Немец сразу ударил шрапнелью. А течение сильное, так и сносит. Помню, как дала шрапнель! Сразу нос лодки разбило, и погиб весь расчет станкового пулемета. Вторым снарядом расщепило корму, и лодка пошла на дно. Меня ранило. Спас меня командир второго отделения сержант Новиков. Тоже земляк, с самого Закрутого мы с ним вместе были. Родом он из Кожелуповки, нашего Закрутовского сельсовета. Он увидел, что я тону, подхватил меня, подтащил к обломку лодки: «Хватайся! Держись!»

Тут пошли наши катера с крупнокалиберными пулеметами. Катера сразу и прорвались. Надо было их немедленно посылать.

Стали собирать нас, раненых. Вместе с нами Одер форсировал какой-то отдельный батальон.

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату