Власти предпринимали неоднократные попытки переселить «речников» в более оживленные места, вроде Балины. Сколько сюда приезжало людей уговорить местных переселиться, и все семьи как одна только отмахивались от них. И хоть доктор заглядывает в эту деревушку один-единственный раз в несколько месяцев, и в школе целый год может не быть учителя, да и почта неделями не поступает, жители поселка Рози-ривер оставались непоколебимыми в своем убеждении: здесь их родной дом и здесь они останутся навсегда.
Итак, наконец я вижу этих легендарных людей. Они не спускают с нас глаз и следят за каждым нашим движением. Наконец мы причалили, и я занялась работой на палубе, искоса время от времени бросая пытливый взгляд на толпу, собравшуюся у причала. Подтверждая молву, одеты все были и впрямь неказисто: на маленьких девочках непомерно большие, доходящие им до щиколоток выцветшие ситцевые платьишки, а мальчишки в штанах, продранных на коленях, и рваных на локтях рубашках. На краю пристани сидели, болтая ногами, три молоденькие девушки. На всех трех одинаковые красные пластмассовые сандалеты. Потом я установила, что почти на всех детях здесь такие же. Очевидно, в этом году сюда завезли одинаковую обувь. Тем же, кому меньше повезло, пришлось донашивать старые теннисные туфли.
Разглядывавшие меня в упор женщины были и в самом деле одеты в старые, присланные далекими сородичами платья из муаровой тафты, искусственного шелка, линялого однотипного ситца. Именно сюда посылала свои старые платья Барбара Дрейк, и я не могла удержаться от того, чтобы не поискать вещи, которые когда-то принадлежали ей. Волосы у всех женщин и даже у девочек старше десяти лет после самодельного перманента закручивались тугими маленькими завитками, так что головы казались покрытыми каракулевой смушкой. Мои прямые как солома волосы, видимо, вызывали у всех изумление.
В центре толпы тесной группкой стояли старики. Все они были в мешковатых брюках, в теплых фланелевых ковбойках и вязаных шапочках, все курили трубки, жевали табак и не спускали с нас глаз. Наверное, мы им казались пришельцами из другого мира. Ведь мы прибыли на деревянной шхуне, а таких здесь не видывали уже лет сорок. Кроме того, капитан шхуны носил длинную бороду — такую, какая была у их отцов, а ведь мода на бороды прошла тоже сорок лет назад. А вдруг наш маленький кораблик, вроде Летучего Голландца, давным-давно скитается по холодному океану, в то время как жизнь на берегу идет и идет своим чередом?
Молчание длилось долго, очень долго, наконец один из стариков осмелился обратиться к Фарли:
— А что, шкипер, на борту, кроме тебя и твоей хозяйки, никого нет?
— Никого. Мы вдвоем. Приплыли из Балины.
— Он капитан, а я — команда, — добавила я. Именно так я обычно посвящала всех в то, как мы разделяем свои обязанности.
В ответ — молчание. Люди на пристани продолжали смотреть на нас с нескрываемым удивлением. У них женщины в море не ходят, а если это и случается, то только в роли пассажирок, да и то соглашаются они на это с большой неохотой. Я посмотрела на девушек, сидевших на краю причала, и улыбнулась им. Все трое светловолосые и, несмотря на нелепый перманент, прехорошенькие. Но они в ответ не промолвили ни слова и даже не улыбнулись. Очевидно, чувство морского товарищества здешним женщинам неведомо.
— А нельзя ли у вас тут свежей рыбки купить? — спросил Фарли, ни к кому в отдельности не обращаясь.
— Нету, сэр. По воскресеньям не ловим. Грех.
Ну да, сегодня же воскресенье. День отдыха. Интересно, подумала я, чем они занимаются по воскресеньям? Церковь здесь была, а вот священника не оказалось.
Я спустилась в каюту и занялась приготовлением ужина из того, что было под рукой — говяжья тушенка с картошкой. Хорошо бы, завтра кто-нибудь из здешних жителей отправился порыбачить.
Пока мы возились с ужином, толпа все не расходилась. Несколько зевак отошли, но на их место явились новые. Стало ясно, что они нас в покое не оставят. Несмотря на непрекращающуюся вахту на пристани, мы, по своей укоренившейся привычке, пили кофе на палубе, чтобы полюбоваться закатом и таким образом отметить конец еще одного дня. Когда последний солнечный луч погас на западе, все зеваки убрались с причала. И тут я увидела такое, чего ни раньше, ни потом мне видеть не доводилось: затянутые кружевными занавесками окна в деревушке засияли мягким золотистым светом керосиновых ламп. Мы с Фарли еще долго любовались этим необычным зрелищем, пока окна одно за другим не стали гаснуть — обитатели домиков ложились спать. Тогда и мы спустились в каюту, задули свою лампу и влезли в спальные мешки. Я тут же погрузилась в беспокойный сон, предвкушая завтрашнее знакомство с жизнью поселка Рози-ривер.
15
Все тридцать четыре домика деревушки располагались на пятачке площадью не более одного городского квартала. Казалось, деревушка бежит под уклон, а тыльной стороной упирается в стену скалы- монолита. Скала была неприступной, как южный траверс Эвереста. Мне сказали, что ни один безумец не отважился на нее забраться. Впрочем, жителям поселка Рози-ривер хватало забот и без всяких восхождений.
После завтрака мы сошли на берег и решили прогуляться. Недавно посыпанная гравием дорога поднималась по склону и исчезала в лабиринте домиков и сараев. Там и сям ее пересекали дорожки поуже. Дома жались друг к другу, как в городе. Надежные двухэтажные постройки. Легкомысленным коттеджам здесь явно не место. Но что особенно поразило меня, это цвет, в который были выкрашены дома: каких только немыслимых сочетаний красок, выпускаемых нашей промышленностью, здесь не было! Бирюзовые дома с желтыми наличниками, розовые дома с голубыми дверьми, оранжевые — с зеленым крылечком. Словно нью-йоркские абстракционисты, жители Рози-ривер были нетрадиционны в выборе окраски своих домов.
Во всем поселке не было никакого моторизованного транспорта. На всех дорожках нам попадались овцы. Они паслись, где им вздумается: ощипывали кустики выбивающейся из-под заборов травы и крошечные островки зелени, которые каким-то чудом укоренились в расщелинах скал. Их можно было увидеть даже на кладбище — единственной в этих местах ровной площадке, не занятой домом или огородом. Частокол окружал любой клочок плодородной земли, ограждая от скота картофельные грядки. На Ньюфаундленде в отличие от общепринятого строительства загонов для домашнего скота жители возводят заборы, чтобы оградить свои жилища и посевы от него. Эти некрашеные частоколы из тоненьких еловых стволиков тянулись по всей деревне, так что вся она походила на один большой палисадник. Эти же чахлые елочки заменяли и веревки, хозяйки вешали на них белье в день стирки — главным образом по понедельникам.
То, что все хозяйство здесь приходилось вести на таком крошечном клочке земли, требовало от деревенских жителей невероятной изобретательности. Если бы какому-нибудь градостроителю предложили разместить поселок на таком зажатом между рекой и скалами тесном участке земли, он пришел бы в отчаяние и, безусловно, предложил бы выбрать другую площадку. Но все дело в том, что переселяться-то было
Пока мы разгуливали по поселку, местные жители разглядывали нас из-за занавесок. Наше появление по-прежнему оставалось главной местной новостью. Целые ватаги ребятишек глазели на нас, даже не пытаясь скрыть своего любопытства. Куда бы мы ни шли, дети не отставали от нас ни на шаг, их становилось все больше и больше, и вскоре мы с Фарли стали походить на Гамельнского музыканта, заворожившего своей музыкой и уводящего из города крыс.
Мы немного побродили в сопровождении нашего эскорта по тропинкам и, наконец, остановились у дверей местной школы. Скромно приютившийся на задворках поселка щитовой двухкомнатный домик явно
