уборку, а во дворе на веревках постоянно трепетало и билось на ветру свежевыстиранное белье.
Но мы с Рози Пойнтинг были явно в чем-то схожи, ведь и мне не терпелось забросить домашние дела и отправиться гулять.
В магазин здесь, как правило, посылали детей, поручая им купить кое-какие мелочи, я же наведывалась туда сама. И накупала у нашего доброго соседа Дэна Куэйла-младшего множество всякой всячины; если же чего-то не оказывалось, я отправлялась пешком в Круглую Гавань или в Кишку — магазины там посолиднее.
В магазинчике у Дэна царил чудо какой порядок. В комнатке не больше самой обычной домашней столовой он умудрился разместить целый универсальный магазин, где имелось все, от резиновых сапог до горошка в банках. С потолка на шнурах свисали кастрюльки и сковородки. Картонные коробки с детскими вещами поставлены столбиком друг на дружку. Под полом в мешках — картофель, репа, капуста и морковь, а на полках позади прилавка аккуратно разложены школьные тетрадки, карандаши, урологические пилюли Додда. В углу под полкой с рыболовными снастями бочка с солониной. Дэн с Мелитой торговали сами, да еще им помогала старшая дочка, одиннадцатилетняя Дороти. Все трое безошибочно знали, где что лежит.
Мне нравилось бродить подолгу, даже в ненастную погоду, и я решила освободить Фарли от обязанности таскаться на почту, находившуюся в миле от нас, в Круглой Гавани; сама наведывалась туда раз в неделю. Наверное, местные женщины косились на меня, принимая за эдакую лихую спортсменку- одиночку, но, честное слово, торчать целыми днями, как они, дома я никак бы не смогла.
Единственным намеком на то, что обшарпанная дверь наспех сколоченной пристройки к дому почтмейстера может быть входом в почтовое отделение, служила броская, хоть и потускневшая металлическая табличка с канадским государственным гербом. Только благодаря этой почте да еще телеграфу по соседству с ней и осуществлялась связь поселка с окружающим миром. «Вестибюль» под стать входной двери был столь же непригляден. Ни единого стула, в углу горкой навалены пустые почтовые мешки в отметинах захаживающих сюда собак. Стены украшали портрет королевы в рамочке, рекламы типа: «Вся страна слушает и смотрит передачи федерального правительства!», пожелтевшее напоминание заблаговременно отправлять посылки к рождеству, выцветшая реклама, прославлявшая профессию канадского полицейского; под потолком — картонная табличка с уведомлением: «Название нашего населенного пункта» и точки, точки, точки, а над ними крупными буквами впечатано — БАЛИНА. Ни «деревня», ни «город». Всего лишь — населенный пункт. А ведь люди живут здесь с незапамятных времен, и это уже давно не просто «пункт». Но табличку прибили бог знает когда, никто на нее и внимания не обращал.
Если в воскресный день пароход прибывал по расписанию, почту можно было получить уже в понедельник днем (зимою, случалось, он запаздывал чуть ли не на неделю). Теперь днем и ночью я привыкла ловить звук пароходного гудка. По нему определяла, когда отправляться за почтой.
В первый раз, когда, добравшись до почты, я вошла в «вестибюль», там оказалось полно народу, в основном дети; они стояли, уставившись на мрачную стенку, откуда на них слепо смотрела запертая дверь с закрытым оконцем для выдачи. Но вот дверь приотворилась, высунулась голова Перси Ходдинотта, почтмейстера. Он в этот час с женой и сыном разбирал почту.
— А-а, здравствуйте, миссис Моуэт, прошу вас, заходите! — закивал он мне.
Смущенная таким исключительным вниманием к своей персоне, я пролепетала, что, мол, ничего, я постою, как все, в очереди. На мистера Ходдинотта мой отказ не подействовал, и, минуя очередь, которая вовсе не восприняла такой оборот дела как нечто необычное, я с почестями проследовала в святая святых — в то помещение, что скрывалось за дверью с окошком.
Как ни горько, пришлось признать, что и здесь существует сословный порядок. Считалось, раз мы приехали с «материка», где живут богачи, раз у нас есть средства на дорогу, на покупку дома и мебели, значит, мы достойнее многих окружающих. По-видимому, наш здешний статус определялся и еще какими-то местными критериями, но о них мы пока не догадывались. Как бы там ни было, а мистер Ходдинотт решил отнестись к нам с почтением.
— Мы уже заканчиваем, — предупредительно сказал он мне. — А вашу почту я отложил вон туда.
Он указал на объемистую стопку бандеролей, журналов, писем.
Почтовое отделение было не больше моей кухни, и мне пришлось встать у самой двери, чтобы никому не мешать. Подобно магазинчику Дэна Куэйла-младшего, здесь также царил образцовый порядок. Повсюду кучками и стопками сложены посылки. Население Балины делало закупки по почте, пользуясь каталогами фирм «Итон» и «Симпсон-Сирс», каждую неделю на почту обрушивались горы посылок. Посылки рассовывались по полкам под самым потолком, один угол комнаты был буквально завален ими. Посылки торчали даже из крохотной кабинки за перегородкой, по-видимому туалета.
— Ваш супруг, миссис Моуэт, как будто известный писатель? — говорил мистер Ходдинотт, проворно рассовывая по нужным ячейкам государственные аккредитивы. — Я тоже что-то в этом роде. Знаете, такого вам могу порассказать… — Он зашелся смехом, а руки его не переставали сновать туда-сюда. — С первого дня как начал служить, еще в Заливе Везенья… Один за все про все. И телеграммы принимал-отсылал, и почта на мне, был и стражем порядка, и по социальному обеспечению, а то и священником… Бывало даже за неимением оного панихиды служил. Слава богу, есть что порассказать…
Не знаю, обладал ли мистер Ходдинотт писательским талантом, но стоило ему открыть свое окошечко, как я становилась свидетельницей его феноменальной памяти на лица и на имена. Он знал буквально каждого жителя Балины. Лишь только в окошке возникало чье-нибудь лицо, рука почтмейстера тут же тянулась в нужном направлении за почтой клиента. У него была своя, одному ему ведомая, отработанная система обслуживания. Мистер Ходдинотт действовал молниеносно и безошибочно. Он служил почтмейстером тридцать пятый год.
Я никак не ожидала, что нашей почты может скопиться так много и ее будет тяжело нести. Пришлось мистеру Ходцинотту специально для нас заводить отдельный холщовый мешок. Путь к дому неближний, и я брела, нагруженная письмами, книгами, журналами да к тому же еще кое-какими мелочами, которые заказывала по каталогам. Еле добиралась до дома; особенно тяжко приходилось, когда настали холода и северный ледяной ветер не давал ступить ни шагу.
В понедельник вечером, перед самым рождеством, я приволокла с почты очередной мешок. Фарли встретил меня на пороге. Обнял, дал выпить согревающего, потом мы стали вместе разбирать содержимое мешка — ведь только оно и связывало нас с прошлым. Сперва жадно набросились на письма родных и близких. Потом читали газеты — уже двух-трехнедельной давности — и наконец принялись за журналы. Радио, конечно, сообщало нам о событиях в мире, но мы все же блаженно ощущали себя совершенно оторванными от цивилизованной жизни; она казалась далекой, как планета Марс.
Дождь перешел в снег, потом снова полил дождь. Ночами в окно нашей спальни что есть силы барабанил ливень. Чуть не каждую неделю разыгрывался такой неистовый шторм, о каком, случись подобное в более населенных центрах цивилизации, кричали бы все газеты. Здесь же ветры в пятьдесят, шестьдесят, даже в семьдесят узлов были явлением обычным, а леденящие душу шквалы в сто узлов случались не так уж и редко. По крайней мере раз за зиму пустые составы у станции в Порто-Баске ветром опрокидывало с путей.
Слава богу, здешние ураганные ветры не налетали внезапно. Прямо на глазах светлое небо на юге чернело, становясь цвета школьной доски. Мы задвигали засовы и ждали приближения шквала. Тут их называли «задувалами» — прямо скажем, явная недооценка такого явления. Ветер выл в трубе, дребезжали окна, весь дом на крепком фундаменте ходил ходуном. Даже вода в туалетном бачке плескалась.
Когда нам случилось пережить такое в первый раз, я приготовилась услыхать об ужасающих последствиях, о бедствиях и разрушениях. Но все крыши оказались на месте, окна и двери остались целы и невредимы. И провода нашей единственной электролинии подрагивали как ни в чем не бывало между столбами, вогнанными в укрепленные камнями стойки. Лодки в такую пору привязывали двойными канатами. Детей в школу не пускали. Из дома без крайней нужды никто не показывался. Пароход пережидал шторм, завернув в первый попавшийся порт. Какое уж тут расписание при таком шторме!
Здесь буквально все, даже деревья, приспособилось к жестоким ветрам. Низенькие ели росли тесными группками, льнули друг к дружке, точно ребятня в морозный день на автобусной остановке. Ветви
