— Высокой политики не существует! — запротестовал я. — Есть только грязная политика.
Он пожал плечами.
— Другой бы спорил, — как-то легко согласился он. — А я не стану. Так вот. По-моему, это тот самый случай, когда интересы наших ведомств пересекаются самым тесным образом.
— Первый раз, что ли? — буркнул я.
— Таким образом, — сделал он ударение на первом слове, — действительно в первый раз. У меня такое ощущение, что в этом деле нет полутонов.
— В каком смысле?
— В прямом. Посмотри: кого убивают? Представителей высшего класса общества. А кто убивает? Отребье.
— Да? — удивился я. — Ты это знаешь точно? Как насчет того, чтоб назвать, не сходя с места, парочку фамилий? Или кликух, на худой конец?
— Пока не могу, — признался он. — Но не потому, что не знаю. А потому что не уверен в точности. Как только эксперты закончат работу и дадут данные и как только я получу ответ на свой запрос, тогда я тебе и скажу, наверное, то, что думаю об этом деле.
— Слава! — вздохнул я. — Посмотри на меня: похож я на представителя прессы? Что ты мне мозги вправляешь? По-твоему, я не знаю, что такое рабочая версия?
Он кивнул.
— Ты прав. И мы еще серьезно поговорим об этом. Но потом, как только съездим домой к этой дамочке.
— Просто здорово, — покачал я головой. — Меркулов грозится поговорить со мной, как я приеду к нему отсюда. Ты — то же самое. С кем приходится работать! Все недомолвки какие-то, тайны…
— Меркулов? — переспросил меня Грязнов.
— Он самый.
— Вот и хорошо. Вместе к нему и поедем, — решил Грязнов проблему в одночасье.
— Да намекни хотя бы! — взмолился я.
— Потом! — отрезал Грязнов. — Я тебе только одно могу сказать. Мы по пояс в дерьме, и, пока нас не затянуло по самую макушку, нам придется поработать. Обоим.
— Вот так, да? А до этого мы груши околачивали?
Он внимательно посмотрел на меня.
— Саня, — тихо сказал он. — Ты прикидываешься шутом или и впрямь не понимаешь? Неужели до тебя не доходит, что, когда я говорю, что нам придется поработать обоим, я имею в виду только тебя и меня? А не два наших могущественных ведомства?
— Да ты поэт, — пробормотал я, пытаясь скрыть свое смятение.
Я начинал его понимать. Как говорил Мюллер из известного сериала, в наше время никому нельзя верить. Даже себе. Мне можно, ха-ха-ха!
— Хорошо, а Меркулов? — не сдавался я.
— А что — Меркулов? — удивился Грязнов. — Мы же договорились. Меркулову я верю. Заберем папку и поедем к нему.
— Ага, — кивнул я. — Вот и сообразим на троих.
— Можно и сообразить, — согласился Грязнов подозрительно быстро. — Коньячку захватим.
— У него есть, — успокоил я его.
Мы подъехали к дому Бероевой.
В полном, я бы сказал, гробовом молчании мы вышли из машины, вошли в подъезд, поднялись по ступенькам на второй этаж, подошли к двери квартиры Бероевой, и тут Маргарита Семеновна громко вскрикнула.
Дверь была взломана.
Мы с Грязновым переглянулись. Маргарита Семеновна вихрем ворвалась в квартиру, заранее плача и причитая. Грязнов тяжело вздохнул и последовал за ней. Молча. Я вошел последним.
Вся квартира олицетворяла собой бардак и хаос. Повсюду летал пух, который своим количеством уступал только перьям. Подушки и многочисленные, видимо, перины были вспороты, но это еще были цветочки. Ящики столов валялись на полу, дверцы шкафов были распахнуты настежь, вещи из них были разбросаны по всем комнатам, комод был выпотрошен, а посуда на кухне почему-то вся перебита. Уборки здесь предстояло на год, не меньше.
Маргарита Семеновна села прямо на пол. Сказать, что она горько плакала, значит, ничего не сказать. Она даже не рыдала. Это была гремучая смесь вселенского страдания, мировой скорби и отчаяния восточной женщины, оскорбленной в своих самых лучших чувствах. Короче, ор стоял необыкновенный.
Мы с Грязновым изрядно приуныли. Надо же, так не повезло. А счастье было так близко, так возможно. Но… кто-то нас явно опередил.
Маргарита Семеновна, наконец, встала и, как сомнамбула, заходила по квартире. Со смешанным чувством тревоги и сострадания мы внимательно за ней наблюдали.
Вдруг она остановилась и посмотрела на нас. Во взгляде ее читалось непонимание. Она словно силилась вспомнить, кто мы такие и что делаем в ее многострадальной квартире. Грязнов не стал ждать, когда она начнет спрашивать нас, кто мы такие, и сказал:
— Спокойно, Маргарита Семеновна. Милиция уже здесь. Посмотрите, все ли на месте? Если они искали что-то конкретное, в данном случае это может быть та самая папка, то драгоценности ваши и деньги они вполне могли не тронуть.
— Да, — сказала она. — Конечно. Но я уже вижу.
— Одну минуту, — прервал ее Грязнов и подошел к телефону.
Набрав номер своей конторы, он назвал адрес Бероевой и вызвал дежурную оперативно- следственную группу. А потом снова повернулся к женщине.
— Слушаю вас, Маргарита Семеновна.
Бероева стала называть похищенные вещи и примерную их стоимость. Кто-то нехило поживился. Общая сумма похищенного уже перевалила за двести тысяч долларов, а Маргарита Семеновна и не собиралась останавливаться. Меня так и подмывало попросить ее забыть о своих проблемах и материальных потерях, с тем чтобы поинтересоваться насчет папки. Что касается Грязнова, то он будто забыл, зачем мы сюда приехали. В смысле — за чем. Он словно соскучился по своей работе, и, глядя на него, можно было заключить, что его вообще-то хлебом не корми, дай только за ворами и грабителями погоняться. В сущности, наверное, так и было, но мне никак не удавалось забыть о том, что мы с ним в этот исторический, так сказать, момент искали рыбу покрупнее. Я молчал, изнывая от желания заикнуться насчет папки, которую уже начинал ненавидеть, но тут, на мое счастье, речь зашла как раз о ней.
— Кажется, все, — закончила Бероева долгое перечисление своих потерь. — Сейчас я принесу вам вашу папку.
— Как?! — воскликнули мы с Грязновым в один голос.
Она посмотрела на нас удивленно:
— Разве не за ней вы приехали?
— Да, но мы думали…
Она кивнула.
— Не думаю, что они догадались распороть пальто.
— Пальто? — переспросил Грязнов.
— Воробьев собственноручно зашил папку под подкладку моего старого осеннего пальто, — объяснила она — Зашил он крепко, но из рук вон некрасиво, впрочем, я и не собиралась его носить. Он говорил…
— Где пальто? — не выдержал я ее многословия.
Слава посмотрел на меня с укоризной.
Она царственно повернула свою голову и холодно посмотрела на меня, будто спрашивала: кто это? А