Японцы запротестовали. Виза им нужна была немедленно, и они готовы были заплатить за это любые деньги.
Но мне необходимо было время, и потому я заявил, что не волен выдать им визу немедленно и что мы вернемся к нашему разговору завтра.
Я остался один.
Мало-помалу загадка для меня прояснялась. К чему так спешно бежать из Соединенных Штатов и просить срочную визу? А японский пароход, первый раз за тридцать лет изменивший свой курс? Что все это значит?
Меня осенило. Разумеется, это очень важные и хорошо информированные сотрудники, и вне всякого сомнения, они занимались шпионажем в пользу Японии, а теперь бегут из Соединенных Штатов, потому что должно произойти 15 Пабло Неруда что-то серьезное. А это серьезное, конечно же, вступление в войну Японии, и ничто другое. Японцам, с которыми я столкнулся, наверняка известен секрет.
Вывод, к которому я пришел, поверг меня в крайнее волнение. Что я мог сделать?
Здесь, в Мексике, я не знал никого из представителей союзников – ни англичан, ни американцев. Непосредственно я был связан с официально аккредитованными представителями генерала де Голля, которые были вхожи в мексиканское правительство.
Я тут же связался с ними. Объяснил положение вещей. У нас были имена этих японцев и сведения о них. Решись французы вмешаться, японцы оказались бы у нас в руках. Я, волнуясь, выложил свои доводы и с нетерпением ждал, но деголлевские представители остались совершенно равнодушны.
– Юные дипломаты, – сказал я им, – вы покроете себя славой, если проникните в тайну этих японских агентов. Что касается меня, я не дам им визы. Но вы должны принять решение немедленно.
Волынка тянулась еще два дня. Сустель не заинтересовался делом. Французы ничего не захотели сделать. А я, скромный чилийский консул, не мог идти дальше этого. Не получив от меня визы, японцы тут же обзавелись дипломатическими паспортами, с ними явились в посольство Чили и поспели в Токопилью к пароходу.
Через неделю мир был разбужен сообщением о бомбардировке Пирл-Харбора.
Я – малаколог
Несколько лет назад в одной чилийской газете написали, что когда мой друг, знаменитый профессор Джулиан Хаксли, прибыл в Сантьяго, в аэропорту он сразу же спросил обо мне.
– Поэт Неруда? – переспросили журналисты.
– Нет. Никакого поэта Неруду я не знаю. Я хочу увидеться с малакологом Нерудой.
Это греческое слово означает – специалист по моллюскам.
История, рассказанная, чтобы досадить мне, доставила мне удовольствие, к тому же едва ли это было правдой, потому что мы знакомы с Хаксли много лот, это остроумнейший человек, гораздо более живой и естественный, чем его знаменитый брат Олдос.
В Мексике я бродил по берегу, заходил в прозрачную и теплую воду и собирал чудесные морские раковины. А потом на Кубе и в других местах я выменивал раковины и покупал новые, получал в подарок и крал (честных коллекционеров не бывает), и мои морские сокровища приумножались и заполнили целые комнаты у меня в доме.
Тут были самые редкие разновидности из морей Китая, Филиппин, Японии, из Балтийского моря; были раковины антарктические и кубинские полимиты, раковины-художники, разодетые в красное и шафрановое, синее и коричневое, точно карибские танцовщицы. По правде говоря, мне не хватало лишь немногих видов и среди них – раковины из Бразилии, из Мато-Гроссо; я видел ее однажды, по не смог купить и не смог поехать в сельву найти такую же. Она вся зеленая и прекрасна, как молодой изумруд.
Я так увлекся раковинами, что даже ездил за ними к далеким морям. И мои друзья тоже принялись искать морские раковины – «оракушиваться». Когда раковин у меня перевалило за пятнадцать тысяч, они забили все полки и стали сваливаться со столов и стульев. Библиотека была заставлена книгами по раковинам, или по так называемой малакологии. В один прекрасный день я сложил все это в огромные ящики и послал в Чилийский университет, принеся таким образом первый дар альма-матер. Моя коллекция была уже известна. Как и положено почтенному южноамериканскому заведению, университет принял ее под пышные хвалы и речи, а потом похоронил в каком-то подвале. Больше ее никто ие видел.
«Араукания»
Пока я жил вдали от всего на островах дальнего архипелага, море нашептывало свое, и в мире было множество вещей, созвучных моему одиночеству. Но «холодные» и «горячие» войны оставляли пятна на консульской службе и превращали каждого консула в безликий автомат, ничего не решающий, а консульская работа начинала подозрительно смахивать на полицейскую.
Министерство заставляло меня выяснять расовую принадлежность людей, выявлять африканцев, азиатов, евреев. Этим въезд на мою родину был закрыт.
Доходило до абсурда, и сам я даже стал однажды его жертвой, когда мне случилось основать прекрасный журнал, не получавший никаких дотаций. Я назвал его «Араукания», а на обложке поместил портрет красивой арауканки, которая улыбалась во весь рот. Этого было достаточно, чтобы тогдашнее министерство иностранных дел сделало мне серьезное предупреждение, сочтя это за оскорбление. А между тем президентом республики был дон Педро Агирре Серда, на чьем симпатичном и благородном лице совершенно явно проступали следы смешения рас.
Известно, что арауканы были уничтожены и в конце концов забыты, а историю пишут или победители, или те, кто пользуется плодами победы. Мало на земле народов, более достойных нежели арауканы. Когда- нибудь мы еще увидим арауканские университеты и прочтем книги на языке арауканов, и тогда мы поймем, как не хватает нам самим их ясности, чистоты и вулканической энергии.
Глупые расистские притязания некоторых южноамериканцев, которые и сами-то – продукт скрещивания и смешения многих рас, не что иное, как колониальный пережиток. Им хотелось бы соорудить возвышение, на которое бы поднялось общество безупречно белых или беловатых, и эти немногие снобы принялись бы гордо разглагольствовать в присутствии чистокровных арийцев или утонченных туристов. К счастью, все это – вчерашний депь, и в ООН полно представителей негров и монголоидов, иными словами, древо национальностей, питаясь все прибывающим соком разума, красуется листвою всех красок.
