Далеко в просветы между деревьями виднелся крытый возок. По мере того как неслись ближе, видели, что Олег оказался прав. Певцы свалились, едва выбрались из терема в лесную тень. Коней кое-как распрягли, седла побросали в беспорядке, сами свалились тут же, спали, безобразно раскидавшись… Костер догорал, а рядом дымился сапог, от которого осталась одна подошва. Видать, уголек стрельнул из костра, а вытряхнуть уже было некому.
Ингвар не слезал с седла, смотрел брезгливо. Его рука сама вытащила плеть. Рудый покачал головой, спрыгнул. Певец, который так поразил всех, как вполз из последних сил в кусты, так и застрял там. Из-под низких веток несло тяжелым запахом браги и блевотины. Еще двое спали под телегой, примета степняков: в голой степи только под телегой можно найти защиту от жгучего солнца.
Рудый вытащил за ноги певца, тот не шелохнулся. Лицо от перепоя было мертвенно-бледным. Рудый презрительно усмехнулся. Мужчины, а пьют как отроки. То ли дело старшие дружинники. Кувшин вина выпьет, а потом с тем же кувшином на голове спляшет – не уронит!
Он потряс за плечо:
– Эй, отец!
Ингвар что-то процедил сквозь зубы, не мог видеть такого панибратства, слез с коня и увел пастись на край поляны. Ольха тоже спрыгнула, и он, Ингвар, взял ее коня под уздцы, отвел к своему, привязал, принялся расседлывать. У нее от изумления глаза полезли наружу, как у сытого рака, но сдержалась, пусть все так, как будто так и надо, а сама пошла к костру. Тлеющие угли нехотя приняли оставшиеся хворостины, шипели, будто тех мочили во всех водах северного моря. Одна хворостинка наконец занялась слабыми огоньками, а от нее пламя переползло на остальные.
Рудому удалось пробудить певца, а его спутников он растолкал уже ногами. Сонные, испуганные, они сидели на земле, очумело таращили глаза, даже не пытаясь подняться. Судя по их виду, земля под ними еще плыла и качалась во все стороны, а воевода то вырастал до размеров велета, то измельчался так, что исчезал вовсе.
– Ребята, – сказал Рудый, – вы ничего не забыли?
Тарх Тарахович потряс головой:
– Не… Вроде не. А чо?
Рудый бросил ему под ноги калиточку. Ольха издали узнала звон золотых монет. Тарх Тарахович опасливо отодвинулся:
– Чо это?
– Плата, – объяснил Рудый. – Потешили князя, развеселили гостей… Разве это не стоит доброй платы?
Тарх Тарахович недоверчиво всматривался в смеющееся лицо воеводы, на котором сквозь личину веселья неуловимо быстро проявлялась то жестокость, то коварство. Ингвар стоял к ним спиной, лишь краем глаза следил за пленницей. Теперь она на коне и в лесу! Неужели не попытается бежать?
Тарх Тарахович потряс головой:
– Мы получили достаточно. Нас накормили, напоили, а челядь еще и в дорогу дала еды. Нам этого хватит.
– Разве золото в пути помеха?
– Смотря как достается.
– Ого, – воскликнул Рудый, – да ты не прост! Но никто от вас бесчестья не домогается. Песня не девка – ее нельзя снасильничать. Просто пир еще не закончен. Нам нужны хорошие песни!
Он говорил весело, уверенно, но Ольха ощутила, что, с точки зрения певцов, он говорит что-то не то. Хотя почему певец кочевряжится? Что за бояре такие знатные, но в лаптях драных? Накормили, напоили, еще и монеты дают, а он морщится, отводит глаза, мнется, кряхтит… Да другой бы за счастье почел!
«Что-то я недопонимаю», – сказала она себе тревожно. Так говорил Асмунд, так считает Ингвар, но князь Олег за это как раз и наругал Асмунда. Правда, не сильно, но лишь потому, что и не считает Асмунда шибко умным. А послал за певцами хитроумного Рудого.
Тарх Тарахович растолкал Горбача. Тот испуганно выглядывал из-под телеги, тер глаза, зевал, слушал вполуха. Что-то пробормотал, снова повалился и заснул, а Тарх Тарахович сказал сокрушенно:
– Нет, не могу…
– Что стряслось?
– Песня не получится.
Голос Рудого стал строже:
– Почему?
– Это дрова можно рубить завсегда… Плохо на душе аль здорово, а ты бей себе колуном полену в темечко! А песню, даже поганую, не сложишь, если на душе пакостно. Поганая песня – уже не песня. Для нее уже есть другое название… не при княгине будь сказано. Нужны вам эти… песни?
Ингвар крикнул издали раздраженно:
– Да когда напьются, им все равно! Только бы орали погромче.
Тарх Тарахович оскорбленно дернулся, а Рудый возразил без улыбки:
– Для многих – да. Но великий князь толк в песнях разумеет.
– Нет, – сказал Тарх Тарахович решительно. – Мы не поедем. Хоть что с нами делайте, но не поедем.
Ингвар засопел так мощно, что из-под телеги высунулись две головы: Горбача и мальчишки весен десяти. Оба смотрели выпученными глазами, как огромный рус, наливаясь краской гнева, оставил коня и,
