отложился, Богун — в Виннице на гетмана гневен. То, что Богун белоцерковским трактатам не подчинился, — это хорошо. А вот Мозыру и Гладкого хочу видеть. Ох как я их хочу видеть. Пиши, пиши письма, Выговский, зови всех полковников на раду. Ну, а теперь порадуй! Есть чем порадовать старика Богдана?
Выговский потупил голову.
— Видно, звезды, что ли, не так стоят, нет хороших вестей.
— Ну а что Варшава? Неужто их милостям и Белоцерковский мир не по нраву?
— Ты будто в мыслях читаешь, — сказал Выговский. — Сейм не подтвердил договора, сославшись на то, что коронный гетман Потоцкий превысил свои права, ибо не имел полномочий сената.
— Но ведь этот мир — нам кабала! — воскликнул Богдан. — Нет, они не мира хотят, они хотят видеть Украину с веревкой раба на шее. Что же король-то смотрит?
— Король гневается. Сейм, не закончив сессии, распущен. Упитский депутат пан Сициньский прислал письменную протестацию, а сам бежал из Варшавы.
— Либерум вето! — воскликнул Богдан. — Такого у них давно не бывало. А кто этот Сициньский?
— Он никто, но за ним стоит Януш Радзивилл.
— А ты говоришь, что нет хороших вестей! Паны грызутся — нам передышка.
— Есть слухи, будто подканцлер пан Радзеевский бежал в Стокгольм. Рассорился со своей женой пани Казановской, да так, что братья пани выгнали его из дому. Тогда он ночью обстрелял дом из пушек и взял приступом. Маршалковский суд приговорил подканцлера к инфамии и банниции.
— Поляки нажили еще одного врага, — сказал Богдан, внимательней, чем обычно, разглядывая генерального писаря. — У меня тоже есть добрая новость. Султан Магомет IV дал свое высокое соизволение на брак Тимоша с княжной Роксандой. Так что, Иван, пиши, пиши письма. Теперь каждый день дорог. Пока в Варшаве опомнятся, мы уже будем двумя ногами опять в Яссах.
Как только генеральный писарь ушел, Богдан достал списки с тайных посланий Выговского. Одно письмо было к Потоцкому, адресованное сразу же после Берестечка.
«Не только теперь, но и во всякое время я прилагал большое старание о том, — писал Выговский, — чтоб усердно и верно служить его королевской милости. А что ваша милость в последнем письме уверять меня изволишь в милосердии его королевского величества и важном повышении, то за это буду отслуживать вашей милости во всю жизнь тем же усердием и нижайшими услугами… Об одном прошу, чтоб жизнь моя была в безопасности».
Второе письмо было адресовано в Москву.
«Если государь не изволит нас принять, то есть такие люди многие, что станут гетману наговаривать поддаться туркам или крымцам, а у меня того и в уме нет, чтоб, кроме великого государя, куда помыслить, только бы великий государь пожаловал меня, холопа своего, велел бы мне свою грамоту прислать, чтоб гетман и никто другой о том не знал. И в Путивль свою грамоту велел прислать, чтоб меня приняли, когда я к великому государю поеду».
— Ах как дорога своя шкура! — усмехнулся Хмельницкий. — Всем себя запродал.
И думал о том, что Бог с ним, пусть себе живет, пусть всех надувает, не в Выговском нынче дело. Сцепиться с ним теперь — старшину от себя оттолкнуть, народ уже и сам отвернулся, будь он неладен, Белоцерковский мир!
Впрочем, Богдан знал, что его ждет, когда подписывал трактаты вслед за Потоцким, — выхода иного не было.
Послал Тимош казака в Чигирин к Карыху, чтоб ехал на пчельник, взявши с собою толмача, недавно принятого на службу.
Карых приехал с Петро Загорулько, с толмачом и пригнал пару овечек. Одну казаки тотчас зарезали, насадили на вертел.
Толмач, русоголовый, кареглазый, сверкнул такой белой, такой нежданно застенчивой улыбкой, что сердце Тимоша вдруг омыла теплая волна радости и родства. Ему показалось, что он уже знал этого человека, знал очень хорошо, что они любили друг друга… Тимош глянул на спутника сбоку, проверяя себя.
Толмачу было лет тридцать — по виску к глазу морщинки. Нет, не встречал прежде этого человека, да только сердце на своем стоит — свой это, близкий.
— Тебя Георгием зовут? — спросил Тимош.
— Георгием.
— Ты в Молдавском княжестве бывал, говорят?
— Бывал.
— Расскажи.
— О народе или о князьях?
— И о народе, и о князьях.
Просохшая песчаная тропа, игриво выгибая спину, бежала по молодому лесу. Глазастые белые звезды усыпали землю, и тонкий сладкий запах, оберегаемый стеной кустарника, чудился золотым, и казалось, что это так пахнет солнце.
— Простой народ Молдавии — не чета своим князьям, — сказал Георгий.
Озорная искорка пролетела в глазах Тимоша, и Георгий принял ее как одобрение.
— В Молдавии правят греки. Отваживают народ от дикости… Да только дикость эту они угадывают чуть ли не в каждом шаге и вдохе молдавских людей… Думают — не то, едят — не так, одежду носят не ту, дома ставят не там…
Тимош засмеялся:
— Поляки тоже нас за диких почитают… Говори, говори!
— А как они пляшут, ваша милость!
— Не вшикай. Тимошем меня зовут.
Георгий остановился от неожиданности.
— Если придут чужие, народ за господаря встанет?
— Боюсь, что даже обрадуется его падению. Правду сказать, Василий Лупу много потрудился во славу своего господарства…
— Так почему же он не люб людям? Какого им рожна надобно?
— Лупу отстранил от управления страной молдавских бояр, — ответил Георгий, — и поставил за свое правление, одни говорят, двадцать тысяч виселиц, другие — сорок тысяч…
— Смотри! — воскликнул Тимош. К ним скачками бежала, настигая зайца, лиса. — Пистолета не взял, пугнуть нечем.
— Пугнем! — Толмач сунул пальцы в рот и засвистел, пригибаясь к земле от напряжения. Свист этот, будто косою, резанул по полю, сметая в одну сторону лису, в другую — зайца.
— Оглушил! Совсем оглушил!
Затрещали кусты, выметнулись из леса Карых и Загорулько.
— Лису пугнули, — объяснил казакам Тимош. — Свистииит! Лесным ведьмам все печенки порвал.
— Пора за скатерть-самобранку, — сказал Карых.
Но самобранку расстелить не пришлось. Из Чигорина прилетел скорый гонец.
— Други! — просиял Тимош. — Нас в поход зовут.