К несчастью, он пришел к такому выводу – влияние телевидения победило в схватке со здравым смыслом.
Неудивительно, что в высших кругах администрации президента тоже начались бои. Те, кто с самого начала были противниками активной поддержки Восточной Европы, тотчас же после ядерной вылазки ЕвроКона подняли крик о бессмысленности войны за чужие интересы, о том, что подвергать риску жизни и благополучие граждан Америки – это преступление.
Лусиер, Скоуфилд и Куинн, наоборот, придерживались мнения, что надо стоять насмерть и выдержать любое давление ЕвроКона. Терман метался между двумя противоборствующими лагерями, надеясь, вероятно, усидеть своей толстой задницей на двух остроконечных заборах одновременно. Разумеется, военные чины заботились о тех, кто был в их подчинении – жизнь этих мужчин и женщин буквально была в их руках. Им не хотелось идти на уступки, но и бросать на жертвенный алтарь войны своих товарищей по оружию, ради не очень понятных целей, они тоже отказывались.
В зале появился президент, и совещание началось.
Первый вопрос он задал председателю Объединенного комитета начальников штабов.
– Какие силы мы можем бросить в Европу незамедлительно?
Рид Галлоуэй с готовностью доложил:
– Мы имеем возможность перебросить по воздуху 101-ую и 82-ую дивизии в Гданьск.
Хантингтон понимал, что скрывалось за этими цифрами. Для перемещения только одной бригады 101-й дивизии потребовалось бы поднять в воздух до пятисот боевых вертолетов и других машин.
Во время памятной всем операции 'Буря в пустыне' аналогичное количество войск перебрасывалось в течение тринадцати дней. Лишь два фактора облегчали задачу. Во-первых, 101-ая дивизия была уже готова к передислокации на территорию Объединенного королевства, чтобы участвовать там в намеченных на лето совместных учениях, во-вторых, Польша была не так далеко от Штатов, как Аравийские пески.
– А как обстоят дела с морской пехотой?
На вопрос президента ответил офицер штаба тактических операций флота, худощавый, весь пропитанный океанскими ветрами и солеными морскими волнами, профессионал-моряк, с явственным акцентом урожденного бостонца.
– Транспортные суда подготовлены для переброски двух дивизий вместе с тяжелой техникой. Вся операция займет время от восьми до десяти суток.
Занявший место рядом с президентом Терман легким покашливанием напомнил о себе.
– В чем дело, Харрис?
Государственный секретарь состроил самую серьезную мину.
– Я бы воздержался от немедленной отправки транспортов. До полного выяснения ситуации.
– Выражайтесь точнее, сэр.
– Хорошо, мистер президент. Я буду предельно откровенен. Мы направляем наше ценнейшее достояние – людей – в зону, контролируемую ядерными средствами Франции. Медленные и громоздкие транспортные суда, заполненные людьми и техникой – соблазнительная мишень для отчаявшихся политиков и военных стратегов. Согласитесь со мной, мистер президент... Дразнить буйно помешанных, сбросивших смирительные рубашки, разумно ли это, сэр? Прежде, чем выпустить первые суда из гавани, я предлагаю добиться от Парижа твердых заверений, что ядерная атака не повторится!
Чуть слышный шепот нарушил тишину, воцарившуюся в зале после выступления госсекретаря. 'Изоляционисты' явно разделяли его точку зрения.
– Опять ждать? Опять плестись в хвосте стада и глотать пыль, вонь и дерьмо?
Хантингтон твердо решил держать рот на замке, но не смог удержаться. Он и сам не ожидал, что с его уст сорвутся такие грубые слова.
– Как нас обзывают поляки... и все, все, все... У каждого из народов Европы в языке достаточно крепких выражений... О, боже... – Хантингтон осекся и распластался в кресле, пронзенный болью в груди. Он услышал, как президент распорядился.
– Врача! Немедленно!
Очнувшись примерно через час, Хантингтон с неудовольствием обнаружил, что находится в стерильно белом помещении и в плотном окружении белых халатов. В его обнаженную грудь впились какие-то резиновые присоски, от них куда-то в пространство уходили провода. Он разжал губы и спросил:
– Ну и что? Где я?
Френсис Пардолези, личный врач президента, ответил тотчас же:
– На этом свете, сэр. Не надейтесь, что вы в раю.
Он пошуршал над беспомощно лежащим Россом длинным свитком бумаги, только что выползшим из электронной машины. Он манипулировал им, как древнеегипетский жрец свитком из папируса.
– Вам огласить сейчас ваш диагноз или?..
– Лучше положите его со мной в мой саркофаг, – сказал Хантингтон и закрыл глаза. Боль отпустила его, и он отдыхал.
– Ваше последнее желание будет исполнено, сэр, – жизнерадостно откликнулся врач. Все вокруг были так озабочены и деятельны, их белые одеяния порхали, как крылья ангелов. Хантингтон понял, что на этот раз 'снаряд' пролетел мимо и ему еще придется помучиться и поработать на этом свете.
– Мы на войне, доктор. Поэтому верните мне мою форму – рубашку, галстук и пиджак.
– Парочка дней отдыха вам бы не повредила.
