– Нет. Он еле говорил. Он просто попросил меня приехать. Когда я появилась, дверь была открыта, а Томас лежал на полу, как я говорила. Больше в квартире никого не было.
– Но кто мог это сделать? Что-нибудь украдено?
– Здесь нечего красть.
– Только эта комната?
– Нет, спальня тоже, – сказала она, помедлив. – Я закрыла дверь и не собираюсь туда входить. Придется вам.
Голос ее звучал безжизненно. Колин наклонился, подобрал наудачу несколько обрывков и стал изучать их под светом настольной лампы. Первой была копия страницы из «Нью-Йорк таймс» с интервью Наташи Лоуренс, которую он уже видел и которую написала Линдсей Женевьева Хантер. Фотография Наташи была замазана чем-то белым. Фраза о том, что она собирается купить дом в окрестностях Голливуда, была обведена зелеными чернилами, и рядом с ней крупными буквами было написано: «Лживая сука».
Колин похолодел. Он бросил газету и стал просматривать один за одним другие обрывки. Некоторые касались графика съемок, другие имели отношение к «Конраду» – страницы из книг и журналов по архитектуре. Наконец, там были клочки писем, написанных от руки – и снова заглавными буквами и снова зелеными чернилами. Он уставился на слова, которые, по-видимому, имели отношение к Наташе Лоуренс и телохранителям, увидел упоминание о животных. Он покраснел и уронил обрывки на пол.
Талия, которая молча наблюдала за ним, указала рукой на пол, и Колин увидел сотни таких же обрывков.
– Вы слышали о Джозефе Кинге? – спросила Талия. Ее лицо было лишено всякого выражения.
– Да, Марио мне говорил.
– Вы слышали, что, возможно, он погиб, покончил с собой? – Нет, этого я не знал.
– Мы все на это надеялись. Это его письма. Те, которые он посылал им в течение пяти лет.
– Но он не может быть мертв. – Колин поднял газету и протянул ей. – Зеленые чернила, тот же почерк. А газета вышла четыре дня назад.
– Я знаю. Я уже видела. Вообще-то… – Талия на мгновение умолкла, – вообще-то отчасти поэтому я вас и вызвала. Я испугалась. Я думаю, это он был здесь сегодня, и Томас застал его. Возможно, этот человек искал свои письма или слушал записи своих телефонных звонков.
– Те пленки в спальне? Это записи его звонков? – Колин в изумлении уставился на нее. – Я видел их вчера – дверь была открыта. Талия, но почему Корт их хранит? Я не понимаю.
– Ему нравится их слушать. Не спрашивайте меня, почему. Я никогда не осмеливалась его спрашивать и, честно говоря, предпочитаю этого не знать. Но когда я вошла, они звучали в спальне, и может быть, звучат до сих пор. – Ее передернуло. – Это должны сделать вы. Выключить эту чертову штуку, потом мы соберем пленки и упакуем их вместе с прочим дерьмом. А потом я отвезу их отсюда и сожгу, что следовало сделать уже давно.
– Талия, мы не можем этого сделать. Мы не имеем права. Во-первых, это собственность Томаса, а во- вторых, это же доказательства. Мы должны передать их полиции.
– Эта гадость убивает Тома. – Она отвернулась. – Я видела, как она отравляет его, и больше я этого видеть не хочу. И мы не станем вызывать полицию. Если мы это сделаем, то завтра же вся эта история появится в газетах. Здесь будет полно фотографов и репортеров. Какой-нибудь тупологовый коп заберет эти пленки, и прежде чем вы успеете глазом моргнуть, «Нэшнл инкуайрер» будет с удовольствием обсасывать подробности его брака.
– Талия, я же говорю – вызовем полицию, а не «Рейтер».
– Это одно и то же.
– Талия, ни одна газета не напечатает подобную чушь. – Колин указал на бумажки, разбросанные по полу. – Они не станут этого делать. Кинг безумен – это ясно как Божий день. Кто станет печатать бред психопата?
– Вы, видно, не те газеты читаете, – презрительно бросила Талия. – И не думайте, что Кинг – просто сумасшедший фанатик. Это не так. Он прекрасно умеет тасовать факты с вымыслом. Думаете, Том был бы так одержим всем этим, если бы это был сплошной бред? Кинг гораздо умнее. Том знает, что Кинг говорит правду о нем самом, и поэтому считает, что то, что он говорит о Наташе, – тоже правда.
Колин почувствовал, что его начинает мутить. Он поднял еще один обрывок, взглянул и быстро отбросил его в сторону.
– Не мог он в это поверить, не мог, – растерянно пробормотал он.
Талия устало посмотрела на него.
– Я думаю, чему-то он верит, чему-то нет. Может быть, ему хочется верить. Я не хочу с вами спорить. Я избавлюсь от всей этой дряни – и от писем, и от пленок. У вас есть выбор – помогать мне или нет.
Колин колебался. Прочно укоренившееся представление о жизни призывало его обратиться к полиции, которая должна навести порядок, восстановить справедливость, наказать виновных. Он посмотрел на пятна крови на полу, море компрометирующих бумажек.
– Я пойду в спальню, – сказал он. – Выключу магнитофон, а потом приму решение.
В дверях спальни он задержался, глядя на предупреждающий свет красной лампочки над постелью, ощутив внезапный страх. В комнате был относительный порядок, казалось, вторжение ее не затронуло. Коричневое покрывало было не смято, только на подушке виднелась вмятина.
Хотя хаос, царивший в другой комнате, не затронул спальню, в самой ее атмосфере ощущалось какое- то постороннее присутствие. Это ощущение создавалось тихим бормочущим голосом, и Колин вдруг задохнулся, словно глотнув отравленного воздуха.
Он склонился над хирургическим столиком, над стоявшим на нем допотопным магнитофоном, стараясь понять, какие кнопки и тумблеры управляют его работой.
