мастера. Он понял, что дать немцам закрепиться на подмосковных позициях означало бы резко увеличить их способности к обороне. Следовало уловить момент общей истощенности немцев, следовало в то же время использовать фактор протяженности коммуникаций, суровости зимы, неожиданности удара.
В конце ноября 1941 года Сталин спросил Жукова по телефону:
— Вы уверены в том, что мы удержим Москву? Я спрашиваю вас с болью в сердце. Скажите честно, как коммунист.
Жуков:
— Мы удержим Москву. Но мне нужны еще две армии и 200 танков.
1 декабря 1941 года Красная Армия насчитывала 4 196 000 военнослужащих действующей армии, 32 194 орудий и гаубиц, 1984 танка, 3688 самолетов. В вермахте наличествовали 1453 танка, 2465 самолетов, 36 000 орудий. В собственно битве под Москвой на советской стороне были 718 800 солдат и офицеров, 7985 орудий, 720 танков против 801 тысячи солдат и офицеров вермахта, 1000 танков и 615 самолетов, 14 000 орудий. Существовало примерное равенство. Настроенность войск и талант полководцев должны были решить судьбу противостояния.
Контрнаступление
В 3 часа утра в пятницу 5 декабря, при температуре -30 градусов по Цельсию и толщине снежного покрова в один метр, на передовые позиции германской армии обрушились войска стратегического резерва. 88 советских дивизий начали оказывать давление на 67 немецких дивизий на довольно широком фронте — от Калинина на севере до Ельца на юге. Специальная директива предупреждала от фронтальных атак — «негативные оперативные меры будут играть на руку врагу»; следовало обходить врага, заходить в тыл, проникать сквозь оборонительные рубежи противника.
Эффект внезапности сработал в полной мере. Первым результатом был обрыв связей между Гепнером, Клюге и Гудерианом. Вторым — оставление танкистами на флангах Клюге своих танков (речь идет о сотнях машин). Через две недели у Гудериана было только сорок машин, у Гепнера — пятнадцать. Третий результат — ежедневные потери примерно в три тысячи солдат (не считая обмороженных). В целом наступление продолжалось без перерыва почти три месяца.
Сказалась общая непродуманность немецкого стратегического замысла, За июнь-ноябрь 1941 года потери германских войск оказались в три раза больше утраченного вермахтом за всю кампанию в Польше и на Западном фронте — во Франции, Бельгии и Голландии. К декабрю этого года офицерский корпус нацистской Германии потерял 27 тысяч офицеров — в пять раз больше, чем в 1939–1940 годах. Восстановить эти потери полностью было уже невозможно.
Вложив все силы в первый внезапный удар, германское командование оставило себя без резервов. Поэтому у стен Москвы оно не смогло восполнить потерь. Путь от границы до Москвы — путь в четыре фронтовые наступательные операции — не был обеспечен и материально, поскольку на западе и в Польше противник терпел поражение от первой же операции. Германская армия при этом была армией «летнего наступления», она не была обеспечена зимним обмундированием.
Генерал Гальдер поверяет дневнику 7 декабря:
«Ужасный день. Правое крыло 3-й танковой группы начало ночью отступать. Вклинения противника на севере этой танковой группы очень неприятны. На правом фланге 9-й армии противник тоже значительно расширил свой прорыв… Русские сумели настолько усилить наши транспортные трудности разрушением почти всех строений на главных железнодорожных линиях и шоссе, что фронт оказался лишенным самого необходимого… В ошеломляюще короткий срок русские поставили на ноги разгромленные дивизии, бросили на угрожаемые участки фронта новые — из Сибири, Ирана и с Кавказа, они стремятся заменить свою потерянную артиллерию множеством ракетных орудий. В противоположность этому сила немецких дивизий уменьшилась более чем наполовину; боеспособность танковых войск стала и того меньше… Приказы продвигаться вперед, не считаясь ни с чем, были заблуждением, и теперь группа армий вынуждена в самых тяжелых условиях переходить к обороне».
Верхушка рейха сразу начала поиск козла отпущения. Дневник министра пропаганды И. Геббельса:
«Большая вина лежит на Браухиче. Тщеславный, трусливый тип, оказавшийся неспособным понять ситуацию, не говоря уже о том, чтобы справиться с ней. Своими постоянными возражениями и вечным неповиновением он опошлил и испоганил весь план похода на восток, кристально ясно разработанный фюрером. У фюрера имелся план, который должен был привести к победе. Сделай Браухич все, что от него требовалось, мы стояли бы на востоке не там, где стоим сейчас. У фюрера вовсе не было намерения идти на Москву. Он хотел отрезать Кавказ и тем поразить советскую систему в ее самом чувствительном месте… Но Браухич все время гнал войска на Москву: хотел престижных успехов вместо фактического успеха. Фюрер характеризует его как труса и бездарь… Впрочем, фюрер питает к советскому военному руководству определенное уважение. Жестокое вмешательство Сталина спасло русский фронт. Мы должны в своем ведении войны найти аналогичные методы».
Гитлер снял со своих постов тридцать пять корпусных и дивизионных командиров. Его презрение к высокобровым интеллектуалам в мундирах, к самовлюбленной касте военных достигло пика. Он лично теперь руководил боевыми действиями и в запальчивости сказал Гальде-ру: «Этой маленькой штукой — оперативным командованием — может овладеть каждый». После взятия Красной Армией Калинина Гитлер издал приказ, в принципе, запрещающий отступать. Но в тот же день тридцать девятая армия прорвала фронт к северо-западу от Ржева..
Хладнокровно судящий об этих роковых событиях Г. Вайнберг призывает подняться над конкретными обстоятельствами, оценить характер борьбы в целом. Он предлагает осознать, что «немцы не сумели мобилизовать свое общество так, как мобилизовал его Советский Союз; советское руководство не только сохраняло эффективный контроль над неоккупированными территориями страны, но сумело сосредоточить людские и материальные ресурсы для сокрушительного удара по силам вторжения».
Сами особенности России оказались спасительными для нее. Как пишет Дж. Эриксон,
«тесные связи между людьми предотвращали крах всего; взаимосплетенные административные сети приводили в смятение, но они же давали шанс как-то выпутаться из тенет инструкций; способность абсорбировать огромный урон и все же жить в состоянии импровизированных норм и лишенных строгого порядка жизненных клише; и прежде всего — несмотря на годы сталинских репрессий и принуждения НКВД — их базовая моральная упругость, которую патриотическая война усилила. Своей бесчувственной и самоубийственной приверженностью идее низшей расы людей, недочеловеков-славян, германская пропаганда, злонамеренно применяемая войсками СС, придала звериные формы буйству массовых убийств специальных команд, видевших в русских лишь «конгломерат животных». Гром германских побед не мог не усилить наиболее экстремистские взгляды на более низкие свойства русских; германское командование, хотя и ощущало тяжесть своих потерь, игнорировало более трезвые взгляды».
И это обрекло Германию, ибо из горького чувства поражения, унижения и неистребимого чувства любви к своей стране в России выковывалось нечто непобедимое. Горящее в глубине русского характера чувство сопротивления стимулировалось не усилиями пропаганды, а знанием реальностей «нового порядка» немцев с его массовыми зверскими убийствами. Население, привыкшее к лишениям, не ждало справедливости и жертвенность воспринимало естественно. Искони присущая русским беззаветная любовь к отечеству стала частью их существования. И в самоотверженной борьбе проявился своего рода генетический код, срабатывающий многие столетия.
Что же касается зимы, то она бывает в России ежегодно. Гитлер потому и не начал войну в 1940 году, что посчитал август-сентябрь недостаточными для победы. И русским солдатам было так же холодно,
