– Два бронебойных, три ОФ.
– Запасливый. Так, прошвырнись по дороге. Не дай бог там нашу колонну потрошат. Только осторожнее, на рожон не лезь. Мухой!
Давид нырнул вниз, захлопнув широкую крышку башенного люка, щелкнул тангентой ТПУ.
– Леша! Давай вдоль дороги, по левой опушке. Саня, башню на правый борт градусов тридцать, заряжаю бронебойный.
Все оставшиеся снаряды были под рукой, Давид закинул в казенник девятикилограммовую чушку и опять вынырнул из башни, выглядывая из-за тяжелой крышки. Да, риск поймать пулю, но танк в лесу слеп, нужно использовать каждый шанс.
Мехвод – безлошадный из второй роты, сидящий за бывшими Давидовыми рычагами, плавно стронул махину танка с места и повел ее вдоль дороги. Впереди ухнуло еще несколько раз, взрывы перемежались треском. Точно, колонна. Ладно, комбат сам все слышит, сориентируется, что и как.
«Леша, наддай!» – Танк заревел громче, снег двумя фонтанами летел вперед из-под надгусеничных полок. Наводчик, судя по всему, тоже насторожился, башня плавно ходила вправо-влево, нащупывая угрозу. Рев дизеля перебили две пулеметные очереди, близко, километр-два. Затем комариным звоном прорезался вой насилуемого автомобильного мотора. «К бою! – Давид захлопнул люк, приник к перископу. – Наводить на поворот дороги, без команды не стрелять!»
Водитель сбавил ход, чтобы на ухабах не сбить прицел, танк буквально крался, если это слово вообще применимо к лишенной глушителя пятисотсильной машине.
Первой из-за поворота выскочила вымазанная известкой полуторка с выбитыми стеклами и рвущимся на ветру из кузова брезентом. Машину водило вправо-влево, как она держалась на дороге, было совершенно непонятно. За ней, всего метрах в двухстах, если считать вдоль колеи, показался серый сплюснутый нос. Немецкий полугусеничник поднимал снежные волны, прорезаемые очередями «МГ». «Ог-гонь!» – болванка вошла четко в двигатель, фрица развернуло боком, с бортов посыпались и прыснули в лес мышастые фигуры. Давид закинул в казенник последний оставшийся бронебойный, но стрелять не стал. Радист и наводчик поливали отползающих от загоревшегося гробика немцев в два «ДТ». Как будто сбитая выстрелом с траектории, полуторка вильнула и уткнулась носом в сугроб. Светлое пятно в черной на свету кабине качнулось вперед и пропало – водитель ткнулся лицом в руль.
«Давай к нему! На буксир!» – в два разворота мехвод подвел танк кормой к зарывшемуся в снег грузовику. Башня крутанулась на погоне, не упуская из поля зрения прицела подбитый БТР и поворот дороги.
«Следи!» – Давид ссыпался с башни, подхватил закрепленный на броне трос и по колено в снегу побежал к полуторке. Дизель постукивал на холостом, башенный пулемет посылал редкие очереди в сторону немцев, которые, впрочем, подавать признаки жизни отказывались напрочь. Давид зацепил один конец троса за серьгу на кормовом листе, с другим ринулся сквозь сугробы к грузовику. Что-то знакомое было в упавшем на руль лице водилы. Потом. Руками Давид расшвырял снег, накинув петлю на клыки. Подергал – нормально. Запрыгнул на руках в люк, не соединив еще ТПУ, извернулся и ткнул каблуком в плечо мехвода. Тот плавно потянул грузовик к своим. Башня продолжала смотреть назад, следя за поворотом – вряд ли немцы рассекали здесь в одиночестве.
Сто двадцать снарядов – по дюжине на каждый оставшийся танк. Величайшее, невообразимое сокровище – здесь и сейчас. Скидывая с борта в подставленные руки драгоценные ящики, Давид мельком бросил взгляд на лежащего на плащ-палатке водилу полуторки. Заостренное лицо было белым, оскаленный рот безобразил его черным провалом, особенно страшным на фоне покрытого копотью снега. «Кто-то знакомый, до боли знакомый – кто?!» – Мысль пришла и ушла, за явной несвоевременностью.
Давид с натугой потянул через борт очередной ящик. Радист с наводчиком подхватили его и потащили на опушку рощицы, где их ждал Лешка. Комбат уже стоял по пояс в башне. Встретился глазами с Давидом, махнул флажком, поторапливая, указывая на северо-запад, в сторону опушки, где в километре с небольшим, разворачиваясь по направлению к сгоревшей, но огрызающейся пока деревне, нежным, лакомым бортом к изголодавшимся пушкам «тридцатьчетверок», выползали немецкие танки.
… Стоявший на коленях перед лежащим в подмосковной рощице телом фельдшер снял шапку и вытер рукавом ватника закопченный лоб.
ЭПИЛОГ
Город Москва, 12 июля 1948 года
Тридцать первого марта отец был весел, много шутил. Из Тюратама приехал Яков, с Дальнего Востока – Артем. Сидели весь вечер, немного ели, немного пили. Засиделись за полночь. Когда пробило двенадцать, отец совсем развеселился, ущипнул меня за щеку, как в детстве. «А ведь сегодня – день дурака! Сегодня все дураки! А я умный! Обманул! Всех обманул! Даже ее обманул!» – Я так и не поняла, что и кого он имел в виду. Ночью я вышла в коридор и увидела свет под дверью его комнаты. Заглянула внутрь. Отец сидел перед камином и, листочек за листочком, кидал в огонь бумаги из какой-то папки. Я испугалась – отец не любил, когда за ним подсматривали. Но он заметил меня и сказал непривычно-ласково: «Иди спать, Светик.