сучьями. Лошадёнку, терпеливо влекущую непомерный воз, с двух сторон понукают два человека. Они с непокрытыми головами, одеты в тёмно-серые рубахи из грубой ткани и такие же тёмно-серые штаны. Правильнее сказать — портки. На ногах — лапти из травы.
Завидев нас, возчики настораживаются. Один из них тянет что-то из-под сучьев. Но другой, присмотревшись, недоверчиво спрашивает:
—Никак Лем? Сын Бронка?
—Он самый, брат Фома. Я вижу, ты не забыл меня? — отвечает Лем.
—И ты, я вижу, меня помнишь. Давненько тебя в наших краях не было. Да что я говорю? Как ушел ты к гулякам, так всё гуляешь и гуляешь. Дома, вишь ты, ни разу не показался.
—Теперь вот сподобился. Как мои живут, брат Фома?
—А никак. Нет никого. Вишь ты, дело-то какое. Да Артём-то сказывал, встречал тебя, говорил тебе.
—Ничего он толком не сказал. Сказал только, что часть людей ушла за Зудящие Кусты. А кто ушел, он не знает.
—За Кусты нас смогло уйти, вишь ты, только восемь человек. Остальных всех оборотни накрыли.
—И моих?
—Я же говорю, всех. Как старого Бронка зарубили, я сам видел. Он, вишь ты, за Владу твою вступился. Вот его топориком-то и порубили.
—А Влада, Мила?
—С Владой они, вишь ты, как обычно поступили. Ну, ты знаешь как. А Милу твою и других детишек угнали в Красные Пески. Больше их никто не видел.
—Как же вы прозевали? Почему заранее не ушли?
—А получилось так, вишь ты, что оборотни накануне Имасово село разорили. Никто их после этого к нам и не ждал. Да и нагрянули они, вишь ты, в неурочное время. Мы всё спорили. Старый
