Лоренцо, абсурдно заподозрив его в благотворительности. Вместо этого он принял предложение своего отца, подрядившись от его имени написать большое полотно «Поклонение волхвов» для одного из флорентийских женских монастырей. О наличном расчете речи не шло, и вся смехотворная затея недвусмысленно обнажала пренебрежение Пьеро да Винчи к старшему сыну. Как бы там ни было, я надеялась, что, взявшись за работу, Леонардо явит всем прекрасный образец своего дарования.
Не могу передать степень моего изумления, когда я навестила Леонардо в часовне Сан-Донато семь месяцев спустя после заключения сделки. Привалившись к большой куче деревянных чурбаков напротив панели с будущей картиной, Леонардо лениво грыз хлебную горбушку и созерцал плоды своей работы. Картина, по совести говоря, пока представляла собой нераскрашенный картон с нанесенными углем силуэтами персонажей числом около шестидесяти. На ней я узнала не только Деву Марию с маленьким Иисусом, помещенных в центре, но и волхвов, более похожих на восставших из гроба мертвецов, бесплотных и костлявых. Все трое они пресмыкались у ног незавершенной Мадонны с Младенцем, протягивая к ней свои иссохшие пальцы.
Увидев меня, Леонардо даже не потрудился встать и поприветствовал меня с непривычной холодной учтивостью. Такой прием, учитывая весьма скромные успехи с картиной, больше встревожил, чем рассердил меня, по нему я угадала, в каком угнетенном настроении пребывает мой сын.
— Что это за куча дров? — спросила я, чтобы как-то начать беседу.
— Оплата, — равнодушно ответил он и презрительно фыркнул. — Я расписал циферблат монастырских часов. И вот чем мне заплатили.
Эти его слова и вместили в себя суть нашего разговора. Тогда-то у меня и появились серьезные причины для тревоги за сына. Катон-аптекарь умел с помощью зелий облегчить страдания своих пациентов, но против сыновних душевных хворей у меня не нашлось бы средства.
Я только что запечатала сотый за день пакетик с порошком от легочной лихорадки, как вдруг кто-то тихо постучал в аптечную витрину. Я подняла глаза и встретилась взглядом с Лоренцо. На его лице застыло странное выражение — такого за ним я не припоминала.
Я вышла из-за прилавка и отперла дверь. Лоренцо помялся на пороге, но потом вошел. Со дня гибели Джулиано его, как и Леонардо, изводила и мучила черная тоска, но Лоренцо, подобно солдату на службе, умел усмирять свои чувства. Теперь же на его лице, как на живописном полотне, отразились боль и внутренний разлад.
Я прикрыла за ним дверь и кротко предложила:
— Поднимемся ко мне.
В гостиной я первым делом задернула шторы на окнах фасада, затем обернулась — Лоренцо стоял совсем рядом, вплотную ко мне. Он недвижно нависал надо мной и едва дышал. От аромата его духов — мускуса и розовой воды, смешанных с запахом влажной от пота шерсти, — у меня вдруг закружилась голова.
— Катон… — хрипло произнес он.
Я собрала все свое мужество и поглядела ему прямо в глаза. Я не отводила взгляда, и это окончательно лишило Лоренцо сил сдерживаться. Он сморщился, пытаясь удержать набежавшие слезы, потом порывисто обхватил меня и прижал к себе. Из его груди вырвался сдавленный стон.
— Прости меня, — прошептал он, — но я больше не могу, я не способен…
Мои руки сами собой сомкнулись на его талии.
— Лоренцо…
— У меня никогда в жизни не было любовника, — признался он совсем тихо мне на ухо. — Наверное, у тебя тоже?..
— Друг мой… — начала я.
— Да, Катон, я твой друг, но мое чувство к тебе превыше всех мыслимых дружб и всех известных миру любовей. Я долго пытался забыть тебя — с того самого дня, как ты отказал мне на прогулке. Я расточал нежности своим детям, являл чудеса предупредительности по отношению к жене и матери, изливал неукротимую страсть на Флорентийскую республику. — Он с несчастным видом рассмеялся. — Я, наверное, скоро с ума сойду, но все, что бы я ни сделал, не в силах изгнать тебя из моих дум!
Выслушивая это поразительное признание из уст Лоренцо, я невольно задрожала — и душой, и телом.
— Прошу, пойдем сейчас со мной, Лоренцо, — наконец вымолвила я и освободилась от его объятий. Он смятенно взирал на меня. — Пойдем же, — повторила я и взяла его за руку.
Я повела его на третий этаж, в свою спальню, где мы встали лицом к лицу — олицетворенная смесь из любви и страха, а вокруг нас, словно химический пар в стеклянной колбе, витали флюиды естественных и противоестественных желаний. Лоренцо протянул ко мне руку, желая притронуться, но я молча покачала головой, через голову стащила с себя тунику и отбросила ее. Затем пришел черед нижней рубашки.
Я заметила, что полотняная перевязь на моей груди приковала все его внимание, и без слов начала разматывать ее. Увидев, что я скрываю под обмотками, Лоренцо безмолвно ахнул и, когда повязки вслед за рубашкой упали на пол, несколько раз изменился в лице, от терзаний перейдя к изумлению и наконец — к ликованию.
Мои груди, вырвавшись из долгого плена, снова округлились, и Лоренцо недоверчиво коснулся их, ощупывая, словно сомневался в их подлинности.
— Меня зовут Катерина, — сказала я, — а Леонардо — мой сын. Тебя, Лоренцо… я полюбила с первой минуты.
Он невыносимо долго молчал, вглядываясь в мое лицо, словно только сейчас увидел. Он заново узнавал меня. Затем он запрокинул голову и разразился оглушительным смехом.
Все, что за долгие годы лжи и утаивания накопилось в моем сердце и лежало на нем непосильным бременем, вдруг стронулось с места, поднимаясь все выше и выше, подобно черным клубам дыма из дымохода, постепенно рассеивающимся в безоблачном небе. Пряча улыбку, я начала расстегивать на Лоренцо колет со словами:
— Видишь, Il Magnifico, мы с тобой не содомиты, так что не бойся.
Он снова хотел засмеяться, но неожиданно его взгляд стал очень серьезным. Заключив мое лицо в ладони, Лоренцо приблизил губы к моим и поцеловал.
Кажется, всю свою жизнь я ждала этого поцелуя, исполненного теплоты, и ласки, и торжества, — поцелуя, увлекшего нас в бездну необузданного желания. Я забыла самое себя в поспешности рук, ищущих опоры, в поглаживаниях… в стонах ненасытного наслаждения… в шорохе сбрасываемых одежд… в слиянии тел…
Мы отступили к постели и вместе упали на нее.
— Катерина, — шептал Лоренцо, привыкая к звуку моего имени.
Его жаркое дыхание щекотало мне шею, кончиком языка он теребил мой сосок.
— А-ах, Лоренцо, какое блаженство…
Я вгляделась в его лицо — ожесточение от страданий и утрат понемногу сглаживалось в нем.
— Ты — моя любовь, — сказала я.
Лоренцо отплатил мне чудесной улыбкой.
— А ты — моя, — признался он. — Ты — моя.
СУМАСБРОДЫ И СВЯТЫЕ РЕЛИКВИИ
ГЛАВА 24
В жизни мне приходилось скрывать немало тайн, в большинстве своем неприятных, мучительных или опасных, однако изыскивать уловки для умолчания нашей любовной связи с Лоренцо де Медичи было
