— А позже, когда отдавали Карло?
— Крис прилетел в Париж очень озабоченный. Он видел, каким стал Карло, живя у моих родителей. Я старалась не придавать этому значения, говорила себе, что это у него мимолетное настроение, что Крис никогда не сделает этого. Мы сидели в кафе возле Сен-Жермен-де-Пре, собора из моего сна, и он просил меня отдать ему Карло. А когда я отказалась, стал шантажировать меня. Требуя сына, который не был его ребенком.
Пэйджит закрыл лицо ладонями. В какой-то глубинной, иррациональной части сознания рождалось желание повернуть время вспять и вырвать кассету из памяти. Но, когда Терри потянулась к кассете, он схватил ее руку.
— Слишком поздно, — мягко проговорил он. — Прошло пятнадцать лет. Слишком поздно.
Слезы текли по ее лицу.
— Это я сделала, — бормотала она. — Это я сделала.
Он покачал головой:
— Нет, я. Когда вы были моложе, чем Карло сейчас.
Он увидел, что Терри хотела что-то сказать, но промолчала, а катушки крутились неумолимо — тишина, потрескивание, потом снова тишина.
— Вы собирались рассказать ему об этом? — спросил наконец Стайнгардт. — В Париже?
— Я не могла себя заставить сделать это. — Голос ее упал. — Я выбрала трусливый путь. Пыталась всячески отговаривать его. Напомнила, что отказалась от его помощи, когда Карло родился. Но ничего не помогало.
Она говорила с иронией, но к иронии на этот раз примешивалась горечь:
— Он повторял мне, что он — отец Карло. Был согласен отказаться от своего брака, чтобы спасти мальчика, соглашался пожертвовать ради него даже своей репутацией. И моей.
— Как вы реагировали на это?
— Знала, что Крис непременно сделает то, что считает нужным. И что в конце концов отдам Карло в руки того, кто станет ему настоящим отцом.
— Настоящий отец, — пробормотал Пэйджит, — для сына Джека Вудса.
Когда Терри взяла его за руку, Стайнгардт заговорил снова:
— И поэтому вы отпустили его?
Последовала долгая пауза.
— Я отпустила его, потому что Крис заставил меня задуматься. О том, какой он и каким я хочу видеть Карло.
Ее голос был печальным, но твердым:
— Видите ли, я поняла, что Крис на самом деле совсем не похож на меня.
В последовавшей за этим тишине Пэйджит покачал головой.
— Тогда в чем же ваш грех? — продолжал расспрашивать Стайнгардт.
— В том, что я отпустила своего сына. И в том, что я дважды лгала Крису. Первый раз — чтобы спасти себя, второй — Карло.
— Вы знали, что спасаете Карло?
— Я вспомнила свое детство. Крис рассказал, как плохо Карло, и это испугало меня. — Она помолчала. — Но не настолько, чтобы я отказалась от карьеры. Настолько лишь, чтобы отдать Карло и снова использовать Кристофера Пэйджита. Единственное, что могу сказать в свое оправдание, — делая это, я больше думала о Карло, чем о Крисе или о себе.
— Вы собираетесь сказать об этом Крису теперь?
— Я думаю об этом, — глухо произнесла она. — Но отдаю себе отчет в том, что для них это будет слишком большим ударом. — Она снова помолчала. — Теперь они уже любят друг друга. И с каждым прожитым днем мне все труднее и труднее решиться на это.
— Тогда что же вас тревожит?
— То, что я могу лгать в таких вещах. То, что я способна делать такие вещи. То, что это недостаточно тревожит меня. — И совсем тихо, почти шепотом: — То, что во мне чего-то не хватает, и так будет всегда.
Кроме гнева и боли, эти слова рождали в душе Пэйджита страх и печаль. На кассете Стайнгардт спросил:
— А как вы все это воспринимаете?
— Как свободу, — тихо ответила Мария. — Как свободу и совершеннейшее одиночество. Такое ощущение, что никто и ничто не может взволновать меня. — В голосе Марии послышались слезы. — Я никогда не сделаю того, что может сделать для Карло Крис. Я не настолько люблю его. Моей любви хватает лишь на то, чтобы держаться от них подальше. Чтобы не видеть того, что я натворила.
Пэйджиту показалось, что Мария плачет, но очень тихо, еле слышно. Потом Стайнгардт спросил:
— Куда вы?
— Я ухожу. — Голос был утомленный, но твердый. — Я приходила сюда, потому что не знала, смогу ли сказать Крису правду. Я не смогу.
— Помощь может быть и в другом.
Молчаливая пауза была последней.
— Таким, как я, помочь нельзя, — произнесла Мария спокойно. — И никогда нельзя будет помочь.
Терри выпустила руку Пэйджита. Мгновение спустя на периферии его сознания запечатлелось: она выключила магнитофон.
Пэйджит сидел, ощущая совершеннейшее одиночество.
Главное в его жизни, воспитание сына, значило теперь не больше, чем его ложь на сенатских слушаниях. И то и другое — поступки глупца, замешанные на тщете и самообмане.
«А вы любили когда-нибудь так, что душа болит?» — спрашивал он Терри. Елену, отвечала она ему, а Пэйджит говорил: а я так люблю Карло. Сына Джека Вудса.
Он не замечал, что плачет. Потом Терри обняла его, притянула его голову к своей груди, прижалась щекой к его затылку.
— Я так виновата, — прошептала она.
Когда он поднял к ней лицо, она откинула с его лба прядь волос.
— Что я могу сделать для вас?
— Мне надо побыть одному, — сказал он. — Мне надо освоиться с этим.
Она кивнула.
— Что будете делать?
— Не знаю. — Он помедлил. — Что-нибудь.
Терри выпустила его из своих объятий. Но на мгновение задержала свои ладони на его плечах. Потом пошла к двери. В дверях остановилась, обернулась.
— Она права, Крис. Вы не похожи на нее. Поэтому все так и получилось. — Он не отвечал. — Я буду у себя, — добавила она и ушла, осторожно закрыв за собой дверь.
3
Без косметики глаза Марии казались ввалившимися, лицо осунувшимся. У нее был напряженный взгляд человека, который, мучаясь от бессонницы, изо всех сил старается уснуть. Увидев за дверью Пэйджита, она испугалась — похоже, процесс основательно потрепал ей нервы.
— Что тебе нужно?
Пэйджит молча смотрел на нее. Потом тихо сказал:
— Похоже, сюрпризы тебя больше не радуют.
Мария замерла в дверях и походила на женщину, которую из ее уютного мирка вырвал некто, угрожающий ей. Ни жестом, ни взглядом не пригласила его войти.
