известно, гнев Елизаветы будет ужасен. И Бёрли, и Лестер, будучи елизаветинскими политиками, располагали собственными шпионами, они также знали, что многие из них были двойными агентами, но всех их превосходил глава разветвленной сети, сэр Фрэнсис Уолсингем. Один из самых зловещих его помощников, сэр Ричард Топклифф, находился тогда в Бакстоне.
Топклифф был фанатичным врагом католиков и психопатом. Уолсингем часто использовал его для того, чтобы пытать на дыбе заключенных в Тауэре, а Топклифф наслаждался этой ролью. Если пытка на дыбе не приносила результатов, арестантов отправляли в дом самого Топклиффа — окна которого были окрашены в черный цвет — для более изощренных истязаний. Топклифф пользовался полным доверием Уолсингема и утверждал — хотя его слова нельзя подтвердить, — что видел тело Елизаветы «обнаженным выше колена». 30 августа 1577 года он писал Шрусбери о «папистских тварях» в Бакстоне — «некий Дёрхэм, как я припоминаю, находился при купальнях или же таился там, охотясь на женщин», — и просил графа арестовать Дёрхэма. В присутствии такого человека, пользовавшегося покровительством Уолсингема, даже Бёрли пришлось бы соблюдать осторожность. Неизбежно возникли слухи о побеге, и Бёрли утешался тем, что близ Чатсуорта «не было ни города, ни убежища, где можно было бы устроить засаду».
Мелкие кусочки политической головоломки вновь пришли в движение, оказав косвенное воздействие на Марию. В 1579 году в Шотландию прибыл новый представитель беспокойной семейки Стюартов в лице 37-летнего красавца Эмэ Стюарта, сеньора д’Обиньи. Его послал герцог де Гиз, с тем чтобы тот втерся в доверие к Якову и подрезал крылья Мортону. Стюарт отчасти преуспел, так как пятнадцатилетний Яков в 1581 году даровал ему титул герцога Леннокса. Отчасти благодаря влиянию Эмэ в июне 1581 года Мортон был обезглавлен; за этим последовало официальное отречение Стюарта от католичества. Некогда самым крупным козырем в колоде Гизов была Мария, теперь же она гуляла в садах Чатсуорта, окруженная охранниками, а известия о последних махинациях родственников приходили к ней через третьи или четвертые руки.
Наконец, в Лондон прибыл герцог Алансонский, хотя это и держали в секрете. Он и раньше выступал в качестве претендента на руку Елизаветы, когда носил еще титул герцога Анжуйского. Младший из шуринов Марии, он был более чем на двадцать лет моложе Елизаветы, ниже среднего роста, а лицо его было изрыто оспинами. Тем не менее он был готов играть в брачные игры, и пара, старательно избегавшая совместных появлений на публике, обменялась личными любовными дарами при посредничестве посла Алансона, Жанаде Симие. Елизавета, которой неимоверно польстили изысканные ухаживания человека намного ее моложе, называла Алансона своим «лягушонком», а Симие — «обезьяной». Во Франции Алансон явно проявлял отчетливую склонность к гугенотам — к ужасу Екатерины Медичи — и дружил с Конде.
Марию возможность брака Елизаветы с Алансоном ужасала, и тому было несколько причин. Во- первых, брак означал шанс появления на свет наследника, даже учитывая преклонный, по мнению современников, возраст Елизаветы, а это разбивало все династические мечты Марии в отношении Якова и ее самой. Во-вторых, в таком случае единственным источником иностранной помощи для Марии стала бы Испания, но до сих пор осторожный Филипп не оказывал ей никакой поддержки, кроме моральной. Папа, конечно, пришел бы в ярость, но поскольку Елизавету уже отлучили от престола, он мало что мог сделать. Мария позволила себе излить свои чувства в беседе, и до Елизаветы неизбежно дошли слухи о том, что Мария критикует ее брачные планы. Когда Мария узнала о том, что навлекла на себя гнев Елизаветы, она написала французскому послу Мовиссьеру, полностью отвергая обвинения: «Кто бы ни сказал это моей доброй сестре, королеве Англии, это человек отвратительно и подло солгал… спросите у Шрусбери и его жены, в каких выражениях я говорила о герцоге». Пожалуй, более честным было письмо Марии архиепископу Глазго, в котором она выразила надежду на то, что брак может облегчить участь английских католиков. Флирт Елизаветы и Алансона продолжался; молодой человек пытался избежать политических когтей своей семьи, а стареющая женщина разыгрывала юную влюбленность, какую ей не было дозволено пережить раньше. Это продолжалось до тех пор, пока при финансовой поддержке Елизаветы Алансон не предпринял кампании в Нидерландах. Там он скончался 10 июня 1584 года от приступа лихорадки. Тогда стало ясно, что Елизавете суждено умереть бездетной.
Надеждам Марии на улучшение положения английских католиков был нанесен сильный удар в июне 1580 года, когда из семинарий Дуэ и Рима начали прибывать первые миссионеры-иезуиты[117]. В Риме рассчитывали, что они объединят католиков и подвигнут их на поддержку захвата Марией престола и смещения, насильственного или иного, Елизаветы. Результат оказался полностью противоположным, поскольку почти все первые миссионеры попали в безжалостные руки Уолсингема и Топклиффа и закончили свои дни в жесточайших мучениях. Их изобразили предателями, намеревавшимися отдать Англию в руки испанцам и вновь разжечь костры времен Марии Тюдор. Кроме того, сама продемонстрированная ими в час смерти сила веры способствовала усилению представления о протестантской Англии как об осажденной крепости. А Бёрли с легкостью увидел в Марии Стюарт главного врага внутри крепостных стен.
Мария уже одиннадцать лет являлась нежеланной гостьей графа Шрусбери, и его жалобы на тяжелое финансовое положение становились все более пространными. Вино, специи и топливо обходилось ему в тысячу фунтов в год, а кроме того, «разбитая посуда, покупка оловянной утвари и всевозможных предметов домашнего обихода, которые они (свита Марии) портят и расходуют сверх всякой меры, обходится мне в одну тысячу фунтов в год». В августе 1580 года граф спрашивал, не оскорбил ли он чем-либо Елизавету и не является ли ее отказ возместить его расходы неким видом наказания. На это ему прислали резкий ответ, напомнив о его обязанностях. Хотя Шрусбери снизил расходы Марии до уровня голодного пайка, Лестер тихо предупредил его, что при дворе циркулируют слухи о его романтической связи с шотландской королевой.
Яков рассердил Елизавету, задержав ее посольство в Берике — это, скорее всего, была ошибка его чиновников, о которой он сам ничего не знал, — и этот инцидент был использован Елизаветой, а также секретарем «по делам Севера» Робертом Биллем, клерком Тайного совета и фанатичным врагом католиков, для того, чтобы еще больше ужесточить режим содержания Марии. Впредь ей позволялось писать Якову только при условии, что она покажет, что «не станет иметь дела с папистами, мятежниками, беглецами, иезуитами и прочими бунтовщиками, какие могут выступить против нынешнего положения дел в отношении правления и признанной религии и будут пытаться их изменить». Марии предписывалось прекратить все дела, которые она вела с иностранными государями, и убедить Якова в том, что Елизавета — его лучший друг. Это требование было слишком резким, и о нем тихо забыли.
От чего не отказались, так это от предложенного договора, согласно которому Мария и Яков должны были совместно править Шотландией. Мария должна была публично отказаться от всех претензий на английский престол, присоединиться к лиге против Франции, публично осудить буллу об отлучении Елизаветы от церкви, амнистировать англичан и шотландцев за все правонарушения и даже согласиться остаться в Англии в качестве «почетной» заложницы. Другими словами, подписавшись под двадцатью восемью пунктами договора, Мария отказалась бы от всего, на что претендовала, в обмен на ограниченную свободу. Однако втайне Марии посоветовали соглашаться на любые условия, лишь бы они принесли ей освобождение, и в любом случае испанский посол тайно предложил ей остаться в Англии. Если бы Филипп в союзе с герцогом Гизом решился начать «предприятие» — вторжение в Англию, — Мария оказалась бы на месте и смогла возглавить армию. К несчастью, Елизавета осознала, что может рассчитывать на лояльность Якова, не обещая ничего его матери, и делу не был дан ход.
Марию по-прежнему продолжали окружать ядовитые пары интриг, и она испытывала одну из немногих радостей, доступных узнице, наблюдая за ними из своей темницы. В мае 1582 года был арестован испанский агент, переодетый лекарем. Мария дала своим собственным агентам детальные инструкции относительно способов тайной переписки. Английские католики по-прежнему устраивали заговоры с целью убить Елизавету: один джентльмен из Уорикшира заявил своим друзьям, что собирается ехать в Лондон и там застрелить королеву. По прибытии его встретила стража и отвела в Тауэр. А в ноябре 1583 года был арестован Фрэнсис Трокмортон, еще один католик из числа беспокойных родственников бывшего посла. У него нашли список католиков-заговорщиков, а также информацию о местах возможной высадки армии вторжения. Он явно был человеком исключительной храбрости: только после семидесяти двух часов пытки он признался и «открыл секреты той, что для меня дороже всего на свете». На самом деле Мария ничего не знала об этом заговоре и все «секреты» были изобретены под пыткой.
