— Понял, — прошептал он.
— Тогда я свой пророческий долг исполнил. Мальчик, веди меня домой!
Когда он ушел, Креонт бросился обнимать Менекея. «Беги, мой сын, беги немедленно, пока можно. Твоя жизнь в опасности, как только фиванцы узнают об этом ужасном вещании…»
— Конечно, отец мой, бегу. Куда прикажешь? В Орхомен? В Дельфы? В Додону?
— В Орхомен, в Дельфы, в Додону, везде у меня есть кунаки, везде тебя примут как своего. Сейчас принесу тебе таблички к ним.
Менекей с нежностью посмотрел ему вслед. «Твой сын — фиванец и спарт, дело его родины также и его дело. Против твоей воли, бедный отец, он тебе докажет, что ты был прав».
Там, где Амфионова стена пересекает Дирцею, у старинной пещеры Змея было отгорожено место, покрывавшее его могилу. Туда, по стене, направился Менекей с мечом в руке. Сверкнул меч — и струя крови окрасила бурый камень ограды. Никто не был свидетелем этой одинокой жертвы; лишь страж, обходя стену, набрел на бездыханное тело и принес его отцу.
Аргосцы тем временем охватили кольцом весь семивратный город; фиванские лазутчики, ловко подслушав их совещание, донесли о нем Этеоклу и всему военному совету.
— Аргосцы, — доложили они, — решили повести приступ сразу против всех семи ворот, распределив их между своими семью вождями. Тидею выпали на долю Кренидские ворота…
— Ставлю против него нашего витязя Меланиппа, — сказал Этеокл.
— Адрасту — Омолойские, Капанею — Старые, Амфиараю — Претидские, Иппомедонту — Онкейские, Парфенопею — Электрины…
Этеокл последовательно называл фиванских витязей, назначенных охранять поименованные ворота.
— …и, наконец, Полинику — Верхние.
— Против него я выступлю сам, — твердо сказал Этеокл.
— Одумайся! — испуганно воскликнул Креонт. — Иль ты забыл старинный оракул Аполлона Лаию, истолкованный Тиресием? Всему его дому суждено погибнуть в крови, и вам — пасть друг от друга в нечестивом взаимоубийстве!
— Я обдумал все и потому иду, — спокойно ответил юный царь, смотря в глаза разгневанному дяде.
— Ослепленный! Безумец! Ты идешь на верную гибель!
— Кто ослеплен и безумен? Мой дед Лаий, мой отец Эдип делали все возможное для того, чтобы уйти от рока; и каждый шаг их к нему приближал. Вы хотите, чтобы я следовал их примеру? Нет, будь что будет: не хочу вилять перед роком… Но враг не ждет; идем каждый к своему посту.
Зазвучала аргосская труба, посылая осажденным угрозу своего резкого медного звона. Защитники высыпали на стену, сверху засыпая градом стрел и камней штурмовавших запертые ворота. Один только Этеокл, видя приближающийся отряд Полиника, велел настежь открыть свои и выступил против него в поле. Полиник, узнав его, невольно отступил.
— Не ожидал? — насмешливо крикнул ему брат. — Не взыщи, я таков — не люблю прятаться за спиной других. Ты хотел получить мою власть: вот она!
С этими словами он метнул свое копье; но и Полиник, лишь на мгновение опешивший, одновременно метнул свое. Оба были хорошо направлены — смертной ли рукой или Аластором, неизвестно; оба достигли своей цели. Но фиванцев смерть вождя разъярила, аргосцев заставила пасть духом: завязался долгий бой, но фиванцы в нем имели преимущество, шаг за шагом оттесняя аргосцев от той кровавой поляны, где лежали оба тела, каждое с братским копьем в груди…
У других ворот не знали, что произошло у Верхних. Тидей творил чудеса храбрости у кренидских; Меланипп должен был послать за запасным отрядом, так как его первый был уже поголовно избит этолийским вождем. Паллада с участием смотрела на него; «Никогда, — говорила она себе, — я ни одного смертного так не любила». Все же прибытие к врагу новых сил заставило его несколько отступить.
— Вперед, друзья! — крикнул он своему отряду. — Перебьем и этих, как перебили первых!
Но Меланипп, зорко за ним наблюдавший, улучил эту минуту, когда он обернулся к своим, и, коварно направляя свое копье между его щитом и телом, стремительным ударом поразил его в живот. С громким криком пал Тидей и заметался в предсмертных судорогах.
— Будет утешение, — злобно крикнул Меланипп, — и сегодня и раньше убитым тобою витязям.
У Тидея внезапно прошло сознание и боли, и приближающейся смерти; жажда мести обуяла его всего.
— Вперед, друзья! — крикнул он своим, ползая по заливаемой его кровью земле. — Вперед!
Аргосская рать исступленно двинулась на врага, оттеснила фиванский отряд; Меланипп был окружен, сверкнул десяток мечей — и его голова, брызжа вокруг себя кровью, полетела прямо в руки Тидею. Умирающий зарычал от дикого восторга, схватил ее и…
В эту минуту Паллада, покинув небесные высоты, подходила к своему любимцу с чашей нектара в руках. Она увидела его на земле, с головой Меланиппа в руках и… вцепившегося зубами в его череп. В отвращении она отшатнулась, чаша выпала из ее рук — и мрак смерти осенил очи Тидея.
Не менее яростный бой кипел у Старых ворот, у ограды старого змея; но фиванский вождь не разрешил своим воинам спускаться со стен; сверху поражали они штурмующих градом камней, дротиков и стрел. Наконец пылкому Капанею стало невтерпеж.
— Лестницу сюда! — крикнул он. Вскоре штурмовая лестница была принесена.
— Сюда ее ставьте! — продолжал он, не замечая, что переступает ограду и попирает ногами свежую землю.
Но дух змея заметил его — и проник его своим безумящим ядом. Лестница стоит, грозя пасть своим верхним концом на головы защитникам стены. Капаней хватает факел, взлетает на лестницу.
— Сожгу ваш город! — бешено кричит он им. — Сожгу его, с богами или против богов!
Капаней на верху лестницы с факелом в руке, рея на воздухе, точно гений приступа; лестница наклоняется, защитники в испуге разбегаются.
— С богами или против богов! — повторяет он громовым голосом.
Но еще более громовой голос раздался высоко над ним — и сверкнувшая с грозовой тучи молния поразила его в голову. Он выронил факел, простер руки — и его тело, крутясь, точно колесо Иксиона, покатилось вниз и ударилось о бурую скалу, обагренную отроческой кровью.
— Зевс за нас! — крикнули фиванцы — и, открыв ворота, нагрянули на аргосцев. — Зевс за нас! Зевс за нас!
Этот крик, словно лозунг победы, обежал всю стену Амфиона, передаваемый от ворот к воротам. Везде фиванские бойцы выступили на поле, везде стали они теснить, обращать в бегство, преследовать оробевшего врага. Пали Иппомедонт, Парфенопей; пал бы и Адраст, но его чудесный конь унес его в пределы, недосягаемые для фиванских дротов и стрел. Менее счастлив был Амфиарай; правда, ему удалось бежать от Фив до самых Потний, но тут его настиг его фиванский противник. Он уже поднял копье, — но внезапно земля разверзлась под бегущим и приняла его с колесницей и конями в свое всеуспокаивающее лоно.
37. АНТИГОНА
После одержанной фиванцами победы Креонт в третий раз принял бразды правления в свои испытанные руки; правда, после Этеокла остался сын Лаодамант, но он был еще младенцем. Ожесточение победителей против аргосцев было так велико, что Креонт, угождая ему, запретил хоронить трупы Семи; тогда их матери и жены отправились с просительскими ветками в Элевсин и упросили Фесея потребовать от Креонта исполнения общеэллинского обычая. Креонт счел это вмешательство оскорбительным и еще более уперся; но Геракл, как раз тогда у него гостивший, вступился за заповедь благочестия, и трупы были отпущены. В Элевсине им были устроены торжественные похороны, всем на одном братском костре, кроме Капанея, которого, как освященного перуном Зевса, Фесей велел сжечь отдельно. Его жена, красавица
