скромно заняла место, отведенное ей в представлении европейской дипломатии.
Армия росла с каждым годом. У Мехмеда Завоевателя было десять тысяч сипахи, у Сулеймана в начале его правления — тридцать тысяч. Численность янычар увеличилась с пяти до двадцати пяти тысяч. У государства, ведущего войны на столь далеких границах, не было такой большой, как прежде, нужды в кавалерии. Ей нужны были пехотинцы, саперы и артиллеристы, проходящие обучение в казармах, а не разбросанные по всей империи, как сипахи. Вместо того чтобы раздавать воинам тимары и следить за их справедливым распределением, казначейству нужно было изыскивать средства на выплату жалованья солдатам, которые по полгода проводили в казармах. В 1595 году жалованье получали 48 тысяч солдат; в 1652-м — 85 тысяч, почти вдвое больше.
Растущие расходы на армию были тяжелым бременем для финансов империи, учитывая, что постоянные военные кампании приносили все меньше выгоды. Империя не захватывала новых тимаров для сипахи, не находила новых источников средств для жалованья янычарам. Бухгалтерская система казначейства складывалась в те времена, когда османы считали выше своего достоинства считать часы. Жалованье традиционно платили в соответствии с лунным календарем, в котором насчитывается 354 дня. Однако налоги, в основном взимавшиеся с крестьян, получавших доходы от продажи урожая, были привязаны к временам года, то есть к солнечному календарю. Таким образом, ежегодно образовывался дефицит в одиннадцать дней — иными словами, каждые тридцать два года государству приходилось выплачивать каждому служащему и солдату тридцать три ежегодных жалованья. Некоторые историки называют это главной причиной роста внутренней напряженности в империи: чтобы покрыть дефицит, правительству приходилось вводить дополнительные временные налоги и сборы, многие из которых затем становились постоянными, увеличивая лежащее на народе бремя.
Самым простым способом восполнить нехватку наличности было использование тимаров в качестве источника денег, а не людей; однако разрушение устоявшейся системы повлекло за собой катастрофические социальные последствия, положив начало порочному кругу недовольства. Многие тимариоты, раздраженные и неуверенные в завтрашнем дне, теперь воспринимали государство не как благодетеля, альфу и омегу своей жизни, а как врага. Не имея возможности продвинуться по службе и обеспечить достойное будущее своим детям, они перебирались в города или выходили на большую дорогу. Процветал разбой, ибо людям, которые прежде могли достичь славы и богатства, сражаясь на границах, теперь некуда было податься. В начале XVII века вся Анатолия была охвачена мятежами, известными под общим названием «восстания джелали».
Однако сипахи крайне редко объединялись с янычарами, которые переживали трудности другого рода. Они презирали кавалеристов, которых Райкот называл «дворянством Османской империи». Янычары гордились своим статусом регулярного войска султана. Все их полки с самого начала находились на самообеспечении, что упрощало жизнь во время похода: в каждом были свои повара, пекари, портные, муллы, изготовители шатров и так далее. В свободное от войны время они выполняли важные общественные функции — тушили пожары, патрулировали улицы и расследовали преступления: для этой цели существовало два подразделения сыщиков, славившихся высоким процентом раскрываемости и особенно искусных в поиске украденных товаров — благодаря не столь афишируемым связям в цехе воров. В качестве наказания янычар били по ягодицам, чтобы сберечь ноги для походов, в то время как конников- сипахи лупили палками по пяткам. Янычары глумились над кавалеристами и часто винили их в трусости, однако над ними самими тоже частенько смеялись, утверждая, что у янычар очень хорошее зрение и очень сильные ноги: чтобы в бою вовремя заметить, что кавалерия готова дрогнуть, и самим пуститься наутек.
Еще в 1523 году янычары попросили разрешить им жениться. В конце века, когда инфляция обесценила жалованье, обремененные семьями янычары начали применять свои ремесленные навыки в гражданской сфере. Их командиры стали зачислять на службу несуществующих солдат, чтобы увеличить платежную ведомость, и продавать места в полках торговцам и ремесленникам, столкнувшимся с конкуренцией со стороны янычар. На бумаге янычар становилось все больше, но в качестве войска от них было все меньше и меньше толку. Гордый воин-янычар былых дней, закаленный в бесчисленных боях с неверными, уступил место янычару-ремесленнику, который заботился о своей семье и лавке и молился о том, чтобы никогда в жизни не попасть на поле боя, однако при этом обладал всеми привилегиями, заслуженными его предшественниками.
Государству были нужны войска, вооруженные ружьями и обходящиеся как можно дешевле. Когда начиналась война, власти поспешно призывали на службу крестьян-мусульман, с готовностью покидающих бедствующие анатолийские деревни, а по окончании военных действий распускали их с оружием в руках, чтобы они сами о себе позаботились, занявшись разбоем или нанявшись в отряды наместников провинций.
Янычары тем временем вовсю пользовались своими древними привилегиями. Судить их мог только янычарский суд, а военные власти всегда снисходительно относились к развлечениям подчиненных. Когда война перестала приносить доходы, янычары начали изыскивать источники обогащения дома — как законные, так и не совсем. Они приобрели дурную славу поджигателей. Стамбул был деревянным городом, всегда готовым загореться, и янычары пользовались этим для вымогательства. Горожане платили им за то, чтобы они не сжигали их дома и лавки, иначе потом приходилось платить за тушение. Когда янычары намечали к сносу какой-нибудь квартал, чтобы создать защитную полосу, жители квартала платили им, чтобы они устраивали защитную полосу где-нибудь в другом месте. Венцом всей этой бурной деятельности было мародерство на пепелище. Для янычар пожары в городе были нескончаемым повторением взятия Константинополя.
Янычары хорошо чуяли выгоду, но с трудом представляли себе сколько-нибудь отдаленные последствия своих действий. Вовсе не все из них были фиглярами и трусами, некоторые даже сочиняли утонченные стихотворения, однако их жадность часто доходила до мелочности (взять хотя бы «зубной сбор», который они взимали за поедание украденной еды), а их грандиозные мятежи были так же жестоки и, в конечном счете, бессмысленны, как любой крестьянский бунт. Их сиюминутные требования неизменно выполнялись, и немало пашей, поцеловав подол султанского халата, отправлялись на встречу с жаждущей крови толпой. Однако бунтовщики были всего лишь орудием дворцовых интриг, и когда восстание стихало, его главари неизменно кончали свою жизнь в водах ночного Босфора. Постепенно янычары стали испытывать по отношению к султану, своему отцу, не более чем льстивую, сентиментальную и своекорыстную привязанность. Подобные отношения часто плохо кончаются. Конечно, янычары умилялись, когда султан приказывал расплавить столовое серебро во дворце, чтобы выдать им деньги по случаю своего вступления на трон, и называли его славным парнем — но горе тому султану, который этих денег не выдал бы. Неудивительно, что период с 1623 по 1656 год был назван «султанатом аг» (ага — командир корпуса янычар).
Никто не понимал, что расширение границ прекратилось навсегда, что расширение империи достигло своего географического предела: османская армия продолжала время от времени одерживать победы, и почему бы не ожидать новых побед и завоеваний в будущем? Однако творящийся в государстве хаос требовал объяснения. Самое распространенное мнение гласило, что люди измельчали. Мы полагаем, что наши предки были меньше нас, но в XVII веке люди больше доверяли своим собственным глазам: Пьетро делла Валле, основываясь на размерах увиденных им в Египте саркофагов, пришел к выводу, что пирамиды возвела раса великанов. Люди глубокомысленно качали головами и соглашались, что никто уже не может натянуть лук так, как это делали в старину, или ссылались на установленные на константинопольском Ипподроме стелы, отмечающие невероятные рекорды метателей копья.
Точка зрения улемы заключалась в том, что все дело в порче нравов. Взгляните только на рынки и базары, говорили они, и сразу станет ясно, что люди стали куда менее порядочными и честными, чем во времена Пророка, когда никому не приходило в голову регулировать цены с помощью закона, и если духовные власти начали это делать сейчас, то только потому, что с горечью увидели, до какого нравственного падения дошли люди. Куда ни посмотришь, все поступают дурно. Крестьяне из кожи вон лезут, чтобы попасть в армию, отчего размывается прежде столь четкая граница между воинами и райей.
