приглашает один из них, и мое сердце начинает биться быстро-быстро — ведь так хочется узнать, что нового хранят в себе его бренная оболочка и блестящие от возбуждения глаза…
Франческа скептически скривила губы:
— И часто эти солдатики хранят в себе это самое «новое» для тебя?
— Что тебе сказать, — Карлотта виновато улыбнулась. — Почти никогда. Но не в этом дело. Все дело в самой возможности. Она-то и приносит наслаждение. Это как русская рулетка. Ты вращаешь барабан, приставляешь ствол к виску и не знаешь, чем все обернется.
— А как же Билл? Он тебя уже не волнует? — Франческу он волновал, да еще как. Хватило бы на десять жизней.
— О, Билл, конечно же, очень мил и я люблю его, правда же, люблю. Но он всегда такой одинаковый…
Одинаковый, серый, будничный… Даже мысль о том, что он трахает за деньги Джудит, которая поначалу возбуждала, потеряла уже всю свою прелесть. Подробные отчеты Билла о том, как это происходило — он потрогал ее там… она укусила его за плечо… он укусил ее за сосок… она вскрикнула… Все эти штучки уже постепенно теряли свой колорит, ветшали и не волновали, как прежде. Карлотта даже стала подозревать, что некоторые подробности Билл принялся изобретать сам — только, чтобы завести ее. Нет, когда-нибудь найдется другой, который сможет дать ей нечто большее…
— Знаешь, Фрэнки, дорогуша, только ты сможешь уговорить Билла позволить мне ходить на танцы и вечеринки. Он чрезвычайно уважает твое мнение и прислушивается к нему. Сам-то считает меня легкомысленной, и лишь твоя голова, по его мнению, работает как надо. Я же со своей стороны клянусь, что даже и флиртовать ни с кем не стану. Я хочу только танцевать — вот и все. Поверь мне, я даже и думать не хочу о том, чтобы встретиться с кем-нибудь, кроме Билла. Я знаю, как он меня любит, и ценю это, поверь. Но танцы, ничего не значащая болтовня и несколько смешков, как, скажи, это может ему повредить? Я просто постараюсь в течение нескольких часов развлечь своим присутствием наших военных, а ведь ты знаешь, как Билл относится к нашим солдатам. Как он хорошо говорит об этом в своих речах, ну, по поводу того, сколько мы все им должны… что нет такой жертвы, которую общество не должно было бы принести ради них…
Кроме того, Франческа прекрасно знает, что она, Карлотта, хочет лишь танцевать с этими парнями, а не трахаться с ними!
Если бы он все рассказал ее сестре… Лицемер, который трахается с Джудит за деньги и за отдаленную возможность процветания! Ему желательно, чтобы она сохранила для него чистоту, но уж его самого святым никак не назовешь! Вот если бы она могла поведать Франческе обо всех его проделках, но это запретная тема, об этом ни-ни…
— Ну хорошо, но почему бы тебе хотя бы не сопровождать Билла, когда он отправляется произносить речи. Ведь твое место рядом с ним.
— Бог ты мой! Рядом с ним! Если тебе нравятся речи, то поезжай с ним сама. В таких делах ты разбираешься куда лучше меня. И людям нравишься, и наблюдательность у тебя есть — короче, всегда знаешь, что сказать, чтобы угодить публике. Билл будет за тобой просто как за каменной стеной! Ты даже в состоянии вести какие-то там аналитические подсчеты, я сама слышала, как вы с Биллом шептались, будто колдовали: евреев — десять процентов белых протестантов — двадцать пять, ирландских католиков — тридцать… Нет, я серьезно. Это просто какое-то чудо. Я не могу взять в толк, как это у тебя получается. Ты просто прирожденный политик! И к тому же любишь это занятие, а я нет. Отчего же нам не делать каждой то, что нравится, и таким образом наслаждаться жизнью?
Что ж, неплохая в самом деле мысль, подумала Франческа. И большого вреда не будет, если она поедет вместе с Биллом, оставив Карлотту дома. А позже, когда начнется настоящее дело, Карлотта повзрослеет и, кто знает, вдруг почувствует в политической игре некий намек на те, щекочущие душу удовольствия, которые ей раньше доставляли свидания и танцульки. Может быть, она даже увидит в политике своего рода вызов, а ведь Карлотта всегда была готова ответить на любой вызов, ударом на удар! И конечно же, ее красота и обаяние всегда окажутся Биллу на руку. Разумеется, второй Элеонорой Рузвельт ей не стать, но, кажется, Билл к этому не очень-то стремится.
В конце концов, Билл согласился на предложение Франчески. По ее словам, никакого ущерба для его престижа не будет, если Карлотта посетит несколько балов в честь военнослужащих, отправляющихся на фронт. По крайней мере, это выглядит как патриотическое деяние. Возможно также, деятельность на этом поприще позволите Карлотте избавиться от той дряни, которая крепко завладела ее головой. Он был благодарен ей уже за одно то, что она потеряла интерес к его связи с Джудит. Нельзя, правда, сказать, чтобы ему от этого была какая-то польза. В интимных отношениях с Карлоттой он не продвинулся ни на шаг. Как обычно, она доводила его до последней стадии возбуждения а потом ускользала, оставляя его чуть ли не рыдающим от неудовлетворенной страсти. Билл так до сих пор и не понял, как эта девушка ухитрялась быть страстной и искренне желать близости с ним, а уже через минуту превращалась в холодное и циничное существо, в самой откровенной форме отвергающее его ласки…
По крайней мере, с Джудит сюрпризов не предвиделось. Она возбуждалась до крайности, пока не исходила криком в пароксизме страсти. К тому же он радовался про себя, что лето подходило к концу, — трудно описать словами, насколько он ненавидел интимную близость с ней в доме Стэнтонов в Ньюпорте под одной крышей с ее мужем. Причем пока они занимались любовью в запертом на ключ душном кабинете, Дадли лежал в комнате этажом ниже, разбитый параличом и умирающий…
После этого Билл чувствовал себя самой мерзкой тварью, когда-либо рождавшейся на свет…
Джудит и Дадли вернулись в Бостон в первой неделе сентября, когда она впервые стала подумывать, что наконец беременна. Через неделю ее подозрения подтвердились. Теперь ей лишь оставалось убедить Дадли, что, несмотря на его почти полный паралич и тяжелейшую болезнь, он оказался в состоянии зачать ребенка.
Это оказалось нетрудно — бедный Дадли был настолько напичкан различными медикаментами и транквилизаторами, что, просыпаясь, не всегда мог отличить день от ночи. Он знал только, что когда он ест, значит, на улице дневное время, тогда же приходил и его физиотерапевт. Когда же Джудит укладывалась на кровать рядом с ним это означало ночь. Таким образом, когда однажды днем Джудит вошла в их спальню и принялась раздеваться, он никак не мог взять в толк, почему сквозь шторы в комнату било солнце, освещая его жену таким образом, что она представлялась ему чуть ли не ангелом. Неужели он незаметно умер и взят на небеса прямо в рай?
Нет-нет, он ни в коем случае еще не умер, поскольку ощутил вес ее тела на своей совсем уже немощной плоти.
— Что случилось? — в испуге промямлил он.
— Успокойся, милый… — Она поцеловала его пересохшие губы. — Просто сейчас мы займемся любовью, Дадли, как проделывали это раньше…
— Но, но… я не могу, — едва промычал он, издавая нечленораздельные звуки.
— Ты можешь, Дадли, ты все можешь. Мой дорогой Дадли… Я хочу от тебя ребенка… сына, чтобы он носил твое имя.
Тогда Дадли снова подумал, что ему мерещится и все на самом деле происходит не так. Каким образом, интересно, он может наградить Джудит ребенком? Он ведь просто не в силах…
Но Джудит была рядом — такая живая, теплая, такая настойчивая. Она убедила его вполне человеческими словами, что он не грезит, что, если хочет сына, ему необходимо постараться… почувствовать… напрячься немного… и, наконец, излиться в нее. Она говорила еще, что его сперма по- прежнему обладает той же силой, что и в молодости.
— Тебе ничего не надо делать, Дадли, дорогой. Позволь только любящей Джудит помочь тебе!
Она обещала ему все: обещала ему бессмертие, и он поверил в ее слова.
Она поцеловала его внизу. Он видел, как двигалась ее голова, а потом она вдруг вскарабкалась на него и ввела его несчастный орган в необходимое место, после чего принялась совершать ритмические движения вверх и вниз. Она извивалась и стонала, тяжело дышала и тряслась, как в лихорадке, — и все для него. Он любой ценой должен почувствовать, что совершается в это время. Если даже сексуальные чувства Дадли уже не способны были воспринимать происходящее — хотя кто его знает? — зато он был вполне в состоянии видеть и слышать, что уже было хорошо само по себе. Иногда Дадли приходил в сознание, и ему
