себя вести».
— И ты заходил в студию? — спросил детектив Кондо, воспользовавшись молчанием Хибия.
— Да.
— А почему об этом не знала Нэмото-кун?
— По словам Судо-сан, — на доброжелательном лице Нэмото появилась извиняющаяся улыбка, — он приходил в половине третьего, а я как раз в это время заходила к соседке, чтобы попросить у нее утюг, а то наш сломался.
— Во всяком случае, когда я пришел, прислуги не было. Подумав, что нехорошо заставлять господина Маки слишком долго ждать, я прошел в студию.
— Где лежало приглашение? — спросил Киндаити.
— На чайном столике.
— Студия была закрыта на ключ?
— Да, конечно.
— Когда выходил, то закрыл дверь на ключ?
— Да.
— Когда ты принес приглашение в «Дзиро», Мися была с Маки?
— Они сидели за столом друг против друга. Мне это показалось странным.
— Что именно?
— Эти отношения между ними… Ведь я слышал, что одно время они были как отец и дочь. — Судо с неопределенной улыбкой опустил голову.
— И ты, надо полагать, отдал ключ от студии. Что сделал с ним Маки?
— Я положил на стол приглашение и ключ, он кивнул головой, поблагодарил, и я вышел из кафе. Поэтому я не знаю, что он сделал с этим ключом.
— Но об этом мы можем спросить у Мися, — вставил Киндаити. — Нэмото-сан, одежда, в которой вчера хозяин вышел из дома во второй половине дня, чем-то отличалась от той, в которой вы его обнаружили сегодня утром уже мертвым?
— Только тем, что тогда на нем был еще джемпер. Брюки были те же самые.
— Он был в шляпе?
— Наш господин не любил шляпы. Как он говорил, после войны он ни разу не надевал шляпу. Многие художники носят береты, но Маки-сан как-то раз при мне со смехом сказал одному посетителю, что их он тоже не любит.
Маки, вероятно, засунул полученный от Судо ключ в кармашек для часов. Теперь понятно, почему его не было на общей связке. Настало время встретиться с Синдзи Цумура.
Согласно программе, которая вчера выпала из кармана джемпера Маки, концерт был запланирован на вечер, а днем, в три часа, композитор должен был встретиться со зрителями. Значит, сейчас Синдзи Цумура наверняка находится в «Хосино-онсэн».
— Киндаити-сэнсей, мы едем в Хосино, а вы?
— Если можно, я с вами. Но до этого я бы хотел кое-что посмотреть в коттедже. Мы можем это сделать вместе.
Киндаити хотел посмотреть, что за книги листал Тадахиро. Это были книги на английском языке по археологии: «Материальная культура раннего Ирана», а вторая — «История и памятники Ура». Обе книги были своего рода введением в древнюю культуру Месопотамии, были хорошо оформлены, с красивыми цветными иллюстрациями.
— Киндаити-сэнсей, что это за книги?
Не говоря ни слова, Киндаити открыл книги на последней странице и показал сопровождавшим его полицейским. Там было напечатано красными иероглифами: «Библиотека Асука».
— Вот это да, эти книги принадлежат Асука!
— Черт возьми, значит, этот тип недавно встречался с погибшим.
— Видимо. Не думаю, что он дал их ему в прошлом году. В студии Асука-сан что-то искал. Вероятно, эти книги.
— Однако он ничего о них не сказал.
— Считал, что нет необходимости, или не хотел говорить в присутствии Отори? Заметьте, между четырьмя прежними мужьями Отори и Асука неожиданно обнаруживаются определенные отношения.
Коскэ Киндаити взял книгу «История и памятники Ура» и стал перелистывать страницы. Вскоре он, похоже, нашел, что искал. Обнажив белые зубы в улыбке, он позвал Хибия:
— Хибия-сан, вам не кажется, что эта клинопись напоминает головоломку из спичек?
Коскэ Киндаити показал на фотографию глиняных табличек из раскопок в районе Ура.
— Киндаити-сэнсей! — Хибия широко раскрыл глаза. — Получается, что погибший непосредственно перед смертью хотел оставить какое-то послание, используя клинопись.
— Едва ли, — сказал Киндаити. — Я не думаю, что Маки настолько хорошо знал клинопись.
— Но, Киндаити-сэнсей, почему его превосходительство Асука так тщательно перерисовывал расположение спичек?
— Видимо, потому, Кондо-сан, что в их расположении его превосходительство усмотрел клинопись. Он увлечен Древним Востоком и оттого, возможно, во всем видит клинопись Месопотамии или египетские криптограммы, подобно тому, как человек, увлекающийся шахматами, часто даже в трещинах и неровностях на потолке различает шахматные позиции. К тому же сейчас на виллу его превосходительства приехал ученый, крупный специалист по Древнему Востоку. Не исключено, что Асука-сан сделал копию расположения спичек с намерением показать ее этому ученому и услышать его мнение. Хотел бы я увидеть выражение его лица в этот момент. Ха-ха-ха! — рассмеялся Киндаити, запустив руку в свои растрепанные волосы.
Хибия и Кондо обменялись подозрительными взглядами.
Глава восьмая
Сувенир из Хаконэ
Инспектор Тодороку довольно быстро сумел разговориться со старой женщиной, сидевшей напротив. На нем была нарядная, хорошо накрахмаленная белая рубашка с короткими рукавами, полотняные бежевые брюки и такого же цвета легкие сандалии, и вряд ли кто мог догадаться, что перед ним полицейский. Зато сам Тодороку знал, кто эта женщина, и не спускал с нее глаз, как только заметил ее в толпе пассажиров на платформе станции Уэно.
Женщине было лет семьдесят, она была одета в коричневое кимоно из дорогого материала, свободно подпоясанное шелковым поясом, в руках она сжимала черную дамскую сумочку. Небольшого роста, крепкого телосложения. Круглое, как у многих токийских женщин, лицо было покрыто морщинами и старческими пятнами и чуть тронуто легким макияжем.
Это была Ясуко Фуэкодзи.
Она родилась и воспитывалась мачехой в доме придворного аристократа, однако детство ее не было безоблачным, и даже в молодые годы она никогда не чувствовала себя счастливой. После того как ее выдали замуж за Ясу Фуэкодзи, она постоянно страдала от слухов об изменах мужа. В довершение всего ей не суждено было стать матерью, и она была вынуждена принять в семью внебрачного ребенка своего мужа, Ясухиса. С годами она потеряла свойственные ей от рождения энергичность и бодрость характера и превратилась в черствую, скрытную женщину.
Вынужденная материальная зависимость от невестки, которую она до сих пор презирала и, насколько могла, игнорировала, постоянно ее унижала, и ее сердце превратилось в кусок льда, а характер приобрел еще большую жесткость. Выражение застывшего лица Ясуко Фуэкодзи всегда было строгим и напряженным, она редко улыбалась, а если и улыбалась, то казалось, брала эту улыбку у кого-то взаймы.
В половине одиннадцатого утра 14 августа 1960 года на платформе станции Уэно она ждала отправления поезда, ее и без того суровое лицо выглядело еще более мрачным, что никак нельзя было объяснить только плохим настроением. Она была чем-то взволнована, и через маску безразличия
