деревни много лучше наших. Каждый бы желал жить там. Тем не менее культурные англичане и русские предпочитают наши грязные деревушки с их глиняными домишками, наши узкие, кривые, извилистые улочки и тупички. Иностранных капиталистов влечет к нам не древняя культура нашей страны и не то, что она родина величайших поэтов Хафиза, Саади, Хайяма и других. С севера и с юга ринулись русские и английские капиталисты на Иран, чтобы захватить его естественные богатства, стать хозяевами его экономических ресурсов. Они поделили между собой Иран и пожирают его, а иранские купцы, иранские капиталисты вынуждены стоять, скрестив руки, и смотреть со стороны на этот грабеж. Каждая медная денежка, выходящая из сундука крестьян, мелких торговцев, кустарей и ремесленников и поступающая в иностранные карманы, выужена из карманов иранских купцов, иранских капиталистов. Всякий знает, что мы, иранское купечество, иранские капиталисты, лучше и легче, чем русские, английские и германские предприниматели могли бы использовать экономические ресурсы Ирана. Но делать это мы не можем, потому что нам мешают, нас не допускают к делу. Нашему прогрессу и расцвету мешают не только иностранцы но и наш собственный образ правления, и правители, на каждом шагу готовые продать наши интересы потому, что наше гнилое правительство этим и живет Иранские шахи, желающие сохранить в Иране отживший феодальный строй и свою деспотическую власть, ради собственного спасения распродают страну иностранцам. Наши падишахи могут существовать, только опираясь на иностранцев, ибо внутри государства они не пользуются никакой популярностью Мы не можем создать в Иране ни фабрик, ни заводов, ни других промышленных предприятий. На это имеются две причины. Договоры и соглашения, заключенные нашим правительством, не дают этому возможности. За что бы мы ни взялись, тотчас же какой-нибудь русский или германский предприниматель достает свои концессионные договоры и приостанавливает нашу работу. Мы построили сахарный завод, пришлось прикрыть. Хотели создать фабрику фарфоровой и фаянсовой посуды - не разрешили. Короче, при каждой попытке начать какое- нибудь крупное дело, мы убеждались, что все находится в руках концессионеров. Каждая отрасль промышленности продана по какому-либо договору. Это одна причина. Что касается второй, то она состоит в том, что местные правители чинят нам на каждом шагу препятствия. В нашей стране нет твердого правопорядка. Наши законы основаны на произволе шахов, визирей-грабителей и местных правителей. Вот почему иранский купец, иранский капиталист не может пустить в оборот имеющийся в его руках капитал. Шах и его чиновники ищут наличных денег, чтобы роскошнее устроить свою жизнь дармоедов и паразитов. И мы вынуждены отдавать местным чиновникам и правителям последние копейки, вырванные ценой тысячи уловок из лап иностранных капиталистов. Все это вместе взятое и заставило нас сплотиться вокруг революции. Мы должны и будем бороться до тех пор, пока не будет создан соответствующий образ правления. Нам нужен строй, способный обеспечить нам экономическую независимость. И если мы не добьемся создания такого образа правления сейчас, мы поднимем второе и третье восстание. Нам нужно свое правительство, своя собственная, независимая экономическая политика. Вот причина моего сочувствия революции, вот почему я помогаю ей добиться победы.
Мешади-Кязим-ага довольно складно разъяснил свое отношение к революции. Конечно, он выразил не узко собственные взгляды, а мнение вообще местной буржуазии и капиталистов колониальных и полуколониальных стран.
Разумеется, господа Мешади-Кязим-аги будут сочувствовать революции и участвовать в ней лишь до того момента, как создадут правление, отвечающее их интересам, то есть захватят государственную власть в свои руки и тогда, как и всюду, национальная буржуазия обратит оружие против своих вчерашних союзников по революции, против рабочего класса и беднейшего крестьянства.
ДВА ТРАУРА
Сегодня Тавриз справлял два траура сразу: один - в знак дня ашуры, десятого дня месяца махаррема, в который по преданию был убит имам Гусейн, а второй - по вздернутым на виселицы революционерам.
Больше всего занимал тавризцев траур по имаму Гусейну. Сравнительно с прошлыми годами, траур в этом году проводился еще более торжественно и широко.
По случаю дня ашуры царский консул приказал не препятствовать уличным процессиям и не требовать предъявления пропусков. А население, уверенное, что милость эта исходит не от консула, а ниспослана самим имамом Гусейном, с еще большим рвением соблюдало традиционный траур. У многих на лбу красовалась сделанная красным лаком надпись: 'О, Гусейн!', в знак скорби на плечи были накинуты черные шали или банные простыни. Одни, вымазав лицо грязью, уподобили себя чудовищам, другие унизали тело кусками железа, третьи били себя цепями Кто колотил себя в грудь булыжником, кто, завернувшись в львиную шкуру, полз по земле, а следовавшие за ним правоверные били себя кулаками по груди и по голове и хрипло орали:
О лев! Приди от страшных мук избавить нас.
К потомкам Мустафы* приди в тяжелый час!
______________ * Одно из имен Магомета.
В этой суматохе были и притворно плакавшие и искренне обливавшиеся слезами; били в барабаны, трубили в трубы, носили, держа кончик древка в зубах тяжелые знамена, водили разнаряженных коней, изображавших коней имамов-мучеников, окружали равнодушных ко всему животных, осыпая их морды поцелуями; одетые в траур дети пронзительно распевали:
Где покинут тобой мой Хазрат-Аббас?
Кем Джанаб-Гасим был убит в странный час.
Где султан Кербалы был покинут тобой?
Кровь Гусейна кто пролил жестокой рукой?
Все это вызывало слезы у тавризцев и смех у иностранцев, с любопытством наблюдавших это шествие.
- Яман* Гусейн! - передразнивали казаки, ударяя себя в грудь в то время, как процессия с криками 'О, Гусейн!' проходила по улицам, а группа молящихся пела, словно стонала:
______________ * Плохой, скверный.
Увы, Гусейн, чей дом разбит во прах.
Увы, Гусейн, чья дочь Зейнаб в цепях!
В это же самое время солдаты с ружьями наперевес вывели осужденных революционеров из тюрьмы и повели к возведенные у Сарбазханы виселицам. Впереди шагал Сигатульислам, за ним Шамсуль-улема и Ага-Магомед-кавказец, а за ними два младших сына Али- Мусье, Зиялуль-улема и Садикульмульк.
С площади доносились крики толпы:
'О лев, на помощь к нам сегодня ты явись!'
- Да, - сказал Садикульмульк шедшему с ним рядом Зиялуль-улема, именно: 'о лев, на помощь к нам сегодня ты явись!' А мы продолжим от себя: 'Проклятие такому вероломству!'
Сотни выстроившихся вокруг виселиц солдат стояли в полном молчании. В передних рядах находились все активные контрреволюционеры. Они внимательно слушали приговор, который читал председатель военно-полевого суда. В приговоре эти руководители революции характеризовались как бандиты, напавшие на мирных солдат, пришедших из России обеспечить населению Тавриза мир и тишину.
Ах, если б мы в тот миг кровавый
Могли быть в Кербале!
опять донеслось пение толпы с площади и прокатилось над виселицами в тот момент, когда Сигатульислам, сбросив верхнюю одежду, поднялся на помост. Намыленная царем петля Гаджи-Самед-хана была уже накинута на его шею, но табурет еще не был выбит из-под его ног. Использовав этот короткий миг, Сигатульислам, став лицом к толпившимся тут контрреволюционерам, успел произнести следующее Двустишие 'Хейрета':
Мянсур у виселицы сказал: 'Правда на моей стороне!'
Любящие правду мужи следуют по этому пути...
В этот момент солдат, на обязанности которого лежало выбивать табурет из-под ног приговоренных, сделал свое дело
Траурные процессии продолжались, и Зиялуль-улема, поднимаясь на табурет, не мог не слышать доносившихся с улиц криков:
Увы, зачем в тот страшный день
Мы не были с тобой в Кербале, о, Гусейн!
Встав на табурет, он обратился к толпе с двустишием Садика Тавризи:
Мы почивали во мраке небытия.
Очнулись и опять погружаемся в сон.
Смертные приговоры были приведены в исполнение, а мистерии, посвященные дню ашуры, все продолжались. Проходя мимо базара 'Амир', я встретил Тутунчи- оглы.
- Откуда? - спросил я
Он хотел что-то сказать и не мог. Голос его пресекся, спазмы душили его.
- Возьми себя в руки, пойдем! - сказал я.
- Как могу я взять себя в руки!.. Мы раздавлены, кто у нас остается? На кого мы можем опереться?
