- Айран?! Отец мой! Что это значит? Убери ноги...
- Эй ты, девушка, подай зубочистку! Подними эту гору и сбрось ее с моей папахи!
- Они принесли просьбы пятидесяти четырех падишахов. Откройте двери, пусть они войдут. Это женщина... Она одела... Надо поцеловать мне руку... Я положил на пальцы хну...
- Страна моя! Захочу впущу, захочу не впущу...
- Я вышел в замочную скважину и не успел протянуть руку, как схватил за голову. Эй, малый, сукин сын, знай, я парень не промах!
- Отодвинься, я плыву в ту сторону. Опусти занавеску, солнце бьет в глаза. Эй, принесите купальные простыни... Бездельник, ты не отточил бритвы...
- Я отяжелел... Земля клонится. Пересядь сюда... Послушай, малый, зачем ты льешь воду мне на спину...
- Дома медленно поднимаются. Океаны небес потоками устремились на мангал... Расчеши мои кудри...
- Постой... Эй, Мамед-Кули, дай кувшин и соверши надо мной очистительные омовения... Принеси простыни!
- Не двигайся! Упадешь! Земля кружится. Вынь из моей головы казан!
- Кто такой Насруль-Ислам... Что он за потаскуха?
- Сукин сын Муса-хан, подал пустой кальян.
Голоса постепенно замерли. Наслаждение стало тонуть в забытьи. Казалось, курильщики заснули, закутавшись в одеяло опийного дыма.
Мы видели только, как женщины принялись выносить на кухню мангалы и укрывать уснувших одеялами... В три часа ночи, возвращаясь домой, я поручил Тутунчи-оглы не спускать глаз с цыганки.
- Такова уж моя судьба! - тяжело вздохнув, отозвался Тутунчи-оглы. - С первых же дней юности я не спускаю глаз с этой особы. Тогда еще не было конституции и ничего такого. Я же слыл в своем районе за храброго малого. Эта самая Усния-ханум вместе с родителями незадолго перед тем перебралась сюда из селения Кюльчетепе. В скором времени о красоте молодой цыганки заговорил весь Тавриз. Со всех концов стекалась тавризская молодежь в Гарачи-мехле. Но никому не удавалось увидеть ее. Золота, которым осыпали ее моллы, мучтеиды, аристократы, купцы, помещики и правительственные чиновники, не нашлось бы ни у одного из нас. Однажды, как раз на этом месте у меня завязалась ссора с двумя парнями из Гала. Тогда еще наганы не были в моде. При мне находились только нож и два пистолета. Выстрелив из одного, я бросился наутек. Вижу, бегут следом. Отстреливаясь из второго пистолета, я выбрался оттуда.
- Почему же они переехали из Кюльчетепе в Тавриз?
- В то время прошел слух, будто село Кюльчетепе расположено у дороги в Кербалу, и все паломники должны останавливаться там на ночлег. Жители же этого села цыгане. Они сбили с пути многих паломников и заразили их ужасной болезнью. Такая же беда стряслась и над тавризским мучтеидом Гаджи Мир-Гасаном. В Кербале он встретился и переговорил с другим мучтеидом и по приезде подал Музафферэддин-шаху прошение о выселении кюльчетепинцев. Вот почему некоторые семьи были переброшены в Тавриз. И сегодня эти самые цыганки, выдавая себя за тавризянок, вытворяют все эти безобразия.
МЕСТА ПАЛОМНИЧЕСТВА И ЗАКЛЮЧЕНИЯ БРАКОВ
Желая написать консулу письмо, Гаджи-Самед-хан пригласил меня к себе. Только в двенадцать часов ночи я ушел от него. Наш кучер Бала-Курбан ждал меня у ворот.
Я приехал домой. Мешади-Кязим-ага не ужинал и ждал меня. Здесь же сидел также ожидавший моего прихода Гасан-ага. Еще до того, как расстелили суфру, в комнату вошел Тутунчи-оглы.
- Говори, что ты видел? - обратился я к нему. - Сумел ли ты проследить за лицами, окружающими американку?
- С самого утреннего азана* до сих пор у меня во рту не было и росинки. Пока не подкреплюсь, как следует не покушаю, я не смогу говорить. До самых сумерек я преследовал этих цыганских потаскух.
______________ * Азан - призыв к молитве.
Подали плов. Тутунчи-оглы с жадностью набросился на еду. От голода он не понимал, что и как ест. Смешав рис и приправы, он ел обеими руками. Его обжорство и движения были так забавны, что мы все, оставив еду, смотрели на него. Он же, нимало не смущаясь, уплетал за обе щеки, отрывисто бросая по временам:
- Сейчас кончу! - и снова склонился над блюдом.
Вскоре он очистил все, оставив на подносе лишь солонку с солью и пустые тарелки. Выпрямившись, он слегка освободил пояс, вздохнул, выпил два стакана душистого шербета и, раза два крякнув и подкрутив кончики тонких усов, начал свой рассказ:
- Слушайте же внимательно. Я расскажу вам интереснейшую комедию. Посмотрите, что со мной сегодня было. Проснулся я за несколько минут до утреннего азана и вспомнил, что по поручению брата, Абульгасан-бека, сегодня я должен следить за цыганками. Я умылся и вышел. На улицах мне попадались только дремавшие караульные и праведники, спешившие в баню совершить очистительные омовения. Входя в Гарачи-мехле, я зажег спичку и посмотрел на часы. До первого азана оставалось немного.
Я остановился недалеко от ворот цыганки. Кутеж в доме только что кончился. Первыми вышли Гулам- али и мютриб Меджид. За ними высыпала компания поклонников Меджида во главе с Гаджи-Алекпером. В это время на минарете мечети Сахиб раздались звуки 'Ла илахэ иллэллах'.
- 'Ла илахэ иллэллах, хэккэн-хэкка', - повторил, выходя из ворот Гаджи-Алекпер, проводя рукой по бороде.
Затем вышел Махмуд-хан. Он был пьян.
Следом друг за другом вышли несколько женщин и разошлись в разные стороны. На лицах у всех были рубэнды*.
______________ * Вуали.
До одиннадцати часов утра я продолжал прохаживаться перед воротами. В одиннадцать показалась Усния-ханум в сопровождении Ясын-хана. Я пошел следом, стараясь все время не отставать от них. Что долго говорить, проводил я их до самой армянской части города.
Ясын-хан вошел в погребок 'Сона-баджи', цыганка же, пройдя во двор через черный ход, вошла внутрь. Около часу я провел там. Одним глазом я следил за дверью погреба, другим поглядывал на дворовую калитку.
В час дня оба снова вышли через разные двери. Ясын-хан небрежной, развинченной походкой направился в одну, а цыганка в другую сторону.
Следуя за цыганкой, я подошел к маленькой молельне 'Сеид Ибрагим'. Женщина остановилась. Остановился и я.
Я решил, что она кого-то ждет здесь.
Смотрю, из дверей молельни выходит прислужник мечети молла Садых и, делая цыганке условный знак, проводит рукой по бороде.
Не обращая на него внимания, цыганка продолжала стоять. Молла Садых вторично провел рукой по бороде; на этот раз он даже подмигнул ей и поманил еле заметным движением головы, но злодейка продолжала стоять на месте, не обращая внимания.
Спустя час, к цыганке подошла женщина, закутанная в чадру с рубэндом. Обе женщины направились в мечеть. Я протиснулся за ними. Они не вошли в молельню, а направились к келье моллы Садыха. Став поодаль, я вперил взгляд на двери кельи.
Я был не один. Молельня была полна поджидавшими друг друга или оживленно переговаривающимися между собой мужчинами и женщинами. Прошу прощения, но в этом 'святом' притоне шла самая бойкая торговля. Через полчаса во дворе мечети показался читающий коран над покойниками на кладбище 'Сеид Ибрагим' молла Аскер. Он оглянулся по сторонам и проскользнул в комнату моллы Садыха.
Не спуская глаз с дверей, я продолжал стоять. Неподалеку от меня стоял Гаджи Ахмед, специальностью которого было обмывание на кладбище покойников. Он яростно косился на дверь, за которой скрылись обе женщины. Он был чем-то возбужден и поминутно набивал и выколачивал свою трубку.
Спустя некоторое время из комнаты моллы Садыха показалась Шумшад-ханум в сопровождении Аскера Даваткер-оглы. Чтоб не попасться им на глаза, я торопливо спрятался, продолжая наблюдать за ними.
Замахнувшись трубкой, Гаджи Ахмед налетел на цыганку.
- Ах ты, паршивка! Я прикажу остричь твои косы! Ты сбиваешь с пути мою жену и продаешь ее этим пройдохам.
