отсылаем туда, откуда они прибыли: домой, в Китай.
При этом я знакомлюсь с людьми. Все хотят знать мое родовое имя и из какой деревни я родом. Я знакомлюсь с бессчетным множеством Вонгов, Ли, Фаней, Ляней и Мо. Старый Лу, однако, не против того, что я брожу по Чайна-тауну и общаюсь с посторонними людьми: рядом со мной всегда моя свекровь, которая постепенно начинает воспринимать меня не как презираемую невестку, а как друга.
— Когда я была маленькой, меня похитили из дома, — рассказывает Иен-иен в один из четвергов, пока мы идем по Бродвею из Нового Чайна-тауна. — Ты знала?
— Нет. Какой ужас! — отвечаю я, но эти слова не передают и малой части того, что я чувствую. Мне пришлось покинуть родной дом, но я не могу себе представить, каково это — быть похищенной. — Сколько вам было лет?
— Да откуда же мне знать? Некому было мне сказать. Может, пять, может, больше или меньше. Помню, что у меня были брат и сестра, а вдоль главной дороги в деревне росли плакучие ивы. Помню рыбный пруд, но, наверное, такой был в каждой деревне. — Она делает паузу. — Я давно уехала из Китая, но это по-прежнему моя родина. Я каждый день по нему скучаю и страдаю, когда он страдает. Потому я и собираю деньги для «Помощи Китаю».
Неудивительно, что она совсем не умеет готовить. Наши матери не научили нас готовить, но по разным причинам. Иен-иен не тянет на более вкусные блюда, потому что у нее не осталось воспоминаний о супе из акульих плавников, хрустящем угре из реки Янцзы или голубе, тушенном в листьях латука. Она цепляется за устаревшие обычаи потому же, почему и я: чтобы успокоить душу, ухватиться за призрачные воспоминания. Возможно, кашель и вправду лучше лечится дынным чаем, чем горчичным пластырем на груди. Я впитываю ее рассказы о прошлом и старомодные привычки, и они изменяют меня, наполняя своим китайским духом, как аромат имбиря напитывает суп.
— И что произошло потом? — спрашиваю я. Мое сердце переполнено сочувствием и пониманием.
Иен-иен останавливается. В руках у нее — пакеты с пожертвованиями.
— А ты как думаешь? Ты же видела незамужних девушек-сирот и знаешь, что с ними бывает. Меня продали служанкой в Кантон. Когда я подросла, то стала девушкой с тремя дырками. — Она выставляет подбородок. — А потом, лет в тринадцать, меня засунули в мешок и отправили на корабль. Так я оказалась в Америке.
— А остров Ангела? Вас не допрашивали? Почему вас не отослали обратно?
— Я приехала сюда до того, как открылся остров Ангела. Иногда меня поражает изображение в зеркале. Я все еще ожидаю увидеть ту девушку, но уже совсем забыла прошлое. Да и к чему вспоминать? Думаешь, охота помнить, что была женой стольким мужчинам? — Она стремительно шагает по улице, я спешу за ней. — Я слишком много раз занималась постельными делами. Чересчур много шума вокруг этого. Мужчина приходит и уходит. Женщина никак не меняется. Ты же меня понимаешь, Перл?
Понимаю? Я понимаю, что Сэм отличается от тех мужчин из хижины. Но изменилась ли я? Я вспоминаю, что множество раз видела, как Иен-иен спит на кушетке. Обычно там спят останавливающиеся у нас холостяки — иммигранты из Китая, которых Старый Лу заносит в свой список, пока их долг не выплатят те, кому нужны дешевые рабочие. Но когда их нет, по утрам Иен-иен сворачивает одеяла в гостиной и перечисляет отговорки: болит спина, здесь удобнее, а старик храпит как буйвол. Или: «Старик говорит, что я мечусь по постели, как муха, и мешаю ему спать. Если он не выспится, нам всем придется нелегко». Теперь я понимаю, что она спит на кушетке потому же, почему я мечтала сбежать из постели Сэма. Слишком много мужчин делали с ней то, о чем она не хочет вспоминать.
Я касаюсь ее руки. Наши взгляды встречаются, и между нами пробегает какой-то импульс. Я не рассказывала ей о том, что произошло, но она, видимо, что-то понимает.
— Тебе повезло, что у тебя есть Джой, что она здорова. Мой мальчик… — Она глубоко вдыхает и медленно выдыхает. — Может, я слишком долго этим занималась. Когда старик меня купил, я уже десять лет работала. Тогда было очень мало китаянок — чуть ли не одна на двадцать мужчин, — но он все равно купил меня по дешевке, потому что я была проституткой. Я была рада уехать из Сан-Франциско. Но он и тогда был таким же старым скрягой. Все, что ему было нужно, — это сын, и он усердно трудился над его созданием.
Она кивает мужчине, подметающему улицу перед своим магазином. Тот отворачивается, боясь, что мы попросим его о пожертвовании.
— Когда старик отправился в Китай повидаться с родителями, я поехала с ним, — продолжает Иен- иен. Я много раз слышала эту фразу, но теперь воспринимаю ее совсем по-другому. — Пока он путешествовал по Китаю, скупая товар, я жила в его деревне. Не знаю, на что он надеялся, оставляя меня со своим семенем внутри: что я все это время буду лежать, задрав ноги, чтобы сын не выпал? Как только он уехал, я отправилась бродить по деревням. Я говорю на сэйяпе, значит, должна быть родом из «четырех областей», так? Я искала деревню с ивами и прудом. Но дома своего я не нашла, а мой сын так и не увидел свет. Я много раз беременела, но ни один из младенцев не выжил. Возвращаясь в Лос-Анджелес, мы каждый раз сообщали, что в Китае я родила ребенка и оставила его с родителями мужа. Так нам удалось привезти сюда дядюшек. Моим первым бумажным сыном был Уилберт. Ему было восемнадцать, но мы сказали, что ему одиннадцать, чтобы сходилось с документами — в них говорилось, что он родился в год после землетрясения. Следующим был Чарли. С ним было просто. В тот год мы ездили в Китай, так что у меня были документы на сына, рожденного в 1908 году, а Чарли как раз этого года рождения.
Моему свекру понадобилось много времени, чтобы его урожай созрел, но ему было чего ждать: теперь он пользуется дешевой рабочей силой и набивает карманы.
— А Эдфред? — Иен-иен смеется. — Он же сын Уилберта, знаешь?
Нет, я не знала. До недавнего времени я полагала, что все эти люди — братья Сэма.
— У нас был документ на ребенка, рожденного в одиннадцатом году, — продолжает Иен-иен. — Но Эдфред родился только в восемнадцатом. Когда мы его сюда привезли, ему было шесть, но в документах говорилось, что ему тринадцать.
— И никто ничего не заметил?
— Они не заметили, что Уилберту не одиннадцать, — пожимает плечами Иен-иен, как бы предлагая признать тупость иммиграционных инспекторов. — Мы сказали, что Эдфред голодал в Китае, поэтому очень мал для своего возраста. Инспекторам очень понравилась мысль, что он плохо питался: они сказали, что теперь, в правильной стране, он будет расти как на дрожжах.
— Как все сложно.
— Все и должно быть сложно.
— Соболезную.
— Это было давно, — почти равнодушно замечает Иен-иен. — Я долго пыталась понести еще одного сына. Наконец-то — наконец! — я забеременела. Старик был счастлив. Мы оба были счастливы. Но счастье не меняет судьбу. Акушерка, принимавшая Вернона, сразу сказала, что что-то не так. Она сказала, что такое случается, если мать уже немолода. Когда он родился, мне было за сорок. Ей пришлось воспользоваться…
Она останавливается у магазина, торгующего лотерейными билетами, и ставит на землю пакеты, чтобы изобразить жестом щипцы.
— Она вытащила его из меня этой штукой. Его головка была помята, когда он родился. Акушерка пыталась прижать ее то с одной, то с другой стороны, но…
Она вновь поднимает свои пакеты.
— Когда Верн был маленьким, старик захотел снова поехать в Китай, чтобы получить еще одного бумажного сына. У нас еще оставался один документ. Я не хотела ехать. Мой Сэм умер там в деревне, и я не хотела, чтобы мой новый сын тоже умер. Но старик сказал, чтобы я не волновалась, ребенок все время будет со мной. Так что мы поехали в Китай, забрали Эдфреда, сели на лодку и вернулись сюда.
— А Верн?
