свечи.
Потом дочь с подругой отправились в кино. И воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь мерным плеском из водопроводного крана и неприятным звоном стаканов и тарелок, устанавливаемых в посудомоечную машину. И еще – ужасными криками в моих ушах.
– Ну вот, – начал я в отчаянной надежде направить мысли в другую – любую – сторону и одновременно нарушить молчание, – она стала на год старше.
– Да, – без всякого энтузиазма отозвалась Диана. Поставила последнюю тарелку в посудомоечную машину и села к столу. И впервые за бог знает сколько времени обратилась ко мне по-человечески: – Как ты живешь, Чарлз?
– Хорошо… отлично…
«Ложь», – подумал я.
– Правда?
– Конечно. Со мной все в порядке, Диана. А ты?
– Я вспоминаю.
– О чем?
– Как ты однажды о нас сказал. О том, что значит быть родителями. Помнишь?
– Что я сказал?
– Ты сказал, – она закрыла глаза и словно прочитала в памяти, – «Это все равно, что положить деньги в банк».
– В банк?..
– Анне было три или четыре годика, около этого, и ты куда-то ее повел, вроде бы в зоопарк. Вы ушли вдвоем, потому что я тогда болела. Да и ты чувствовал себя неважно – мне кажется, от тебя-то я и подхватила заразу. Тебе хотелось остаться дома, полежать на диване, посмотреть футбол. Но Анна на тебя насела, и ты сдался.
Я начал смутно припоминать. Давнишнее воскресенье в зоопарке Бронкса. Мы с Анной кормим слонов.
– Да, было такое.
– Когда вы вернулись, я тебя поблагодарила. Понимала, что тебе совсем не до прогулок, но ты пошел. Ради Анны. Не бог весть какой подвиг, и все-таки. Мне было очень приятно, что ты его совершил.
Диана смотрела прямо на меня – в лицо, – словно искала что-то потерянное. И мне захотелось ей сказать: «Я здесь. Я никуда не делся».
– А ты мне ответил: «Каждый день с Анной, каждый миг – это своеобразный вклад. Если достаточно вложить и не растратить, то, повзрослев, она станет богатой. Воспоминаниями». Тогда я решила, что это глупо. И очень здорово. Ей скоро потребуется диализ.
– Не может быть! – У меня моментально испарились мысли о зоопарках, слонах, Лусинде и Васкесе.
– Доктор Барон провел анализы. Почки сдают. Одна уже почти отказала. В скором времени нашу дочь придется трижды в неделю подсоединять к аппарату.
– Когда?
– Какая разница? Это будет, и все.
Диана заплакала.
– Я думаю, ты прав, Чарлз.
– Что?.. В каком смысле?
– Думаю, мы вели себя с ней правильно. Создали ей хороший банковский счет. И никогда не забывали класть туда деньги. Ни разу.
Я почувствовал жжение у век и что-то горячее, мокрое на щеках.
– Извини, Чарлз. Я никогда не закрывала глаза на то, что должно случиться. Но сейчас забылась. Я не должна была об этом говорить. Не хотела, чтобы это прозвучало. Прости.
– Диана… Я…
– Но мы должны повторять, какая у нас замечательная дочь. Все время, пока она с нами. Это очень важно.
И каким-то волшебным, необъяснимым образом мы оказались в объятиях друг друга.
Когда мы наплакались и, держась за руки, сели рядом и стали смотреть в чернильно-темную ночь за окном, мне показалось, Диана вот-вот попросит меня не уходить. Я даже увидел, как формируются в ее голове слова.
И сознательно нарушил очарование этого мига. Встал и сказал, что мне пора.
Я не мог остаться дома. Пока не мог.
Кое-что стало мне ясно. Кристально ясно.
Мне следовало завершить неоконченные дела.
Меня выгнали с работы. Отлично. Надо было найти другую. Лучше прежней.
Надо было восстановить фонд Анны.
