Не в шутку, а всерьез. «Погибну, думал, Но не вытру Воспоминанья горьких слез». Разлучено навек с румянцем, Лицо тускнело. Стороной Он шел угрюмым оборванцем В заздравный шум И чад пивной. В шальных огнях стучали кружки, Обнявшись, плакали подружки, Кричали «здравствуйте!» ему, «Субботу» Пело сорок пьяных, И в розах оспенных, румяных Плясала в сумрачном дыму Слепая рожа баяниста, И сладко, Горестно И чисто Баян наяривал вразлет, И ждали воры в дырах мрака, Когда отчаянная драка В безумье очи заведет, И взвизгнет около Вертинский, Метнет широкий ножик финский, И (человечьи ли?) уста, Под электричеством оскалясь, Проговорят: — Ага, попались В Исуса, Господа, Христа! В пивной неукротимой этой Был собран всё народ отпетый, И выделялись средь толпы Состригшие под скобку гривы, Осоловевшие от пива, От слез свирепые попы! Вся эта рвань готова снова Былым коням Сменить подковы, У пулеметов пузом лечь, С батьком хорошим Двинуть в поле, Было б оружье им да воля — Громить, Расстреливать И жечь. Мешки у нижних век набухли, У девки пышно взбиты букли: — Пей, нелюбимая, дотла! — Звенит стекло в угаре диком. — Так спой, братишка, Гоп со смыком, Про те ль подольские дела. (Вспомним про блатную старину, да-да. Оставляю корешам жену, да-да. Передайте передачу, Перед смертью не заплачу, Перед пулей глазом не моргну!) А утром серым, Красногривым, Когда по прибережным ивам Вкось, Встрижь проносится, змеясь, И на широких перекатах, У самых берегов покатых Лениво плещет рыба язь, Шел Христолюбов в гости. Дома Не заставал хозяев: — А! Знать не хотят! — Возле парома Жил бакенщик. Спешил туда… И в шалаше, средь старых весел, Со стариком, Тоску забросив, Из чашки пил кирпичный чай, Ругал весь свет, просил деньжонок Дать в долг… Средь юных трав саженных Шумел веселый, Пыльный май, Сирень еще не воссияла Во всем бессмертии своем. А Христолюбова гоняло По улицам… ……………………… Голос
