к нему, но в то же время другой голос внутри его настойчиво повторял: 'Он прав, ты бесхарактерен и слаб'.
Вот эта черта Бэнни — вы понимаете — и приводила в такое неистовство его сестру Берти. Она негодовала, что он подчиняется Полю, позволяет ему бранить себя и кротко переносит это. Он совершенно забывал о собственном достоинстве, о том достоинстве, которое создавали ему отцовские миллионы.
Бэнни возвратился в школу, а нефтяные рабочие еще туже затянули свои пояса и положили, как говорится, зубы на полку.
Но в это время Америка уже вступила в войну, и конгресс принял ряд новых законопроектов — один о большом 'займе свободы' для покрытия военных расходов, а другой о регистрации всех мужчин призывного возраста и о составлении огромной армии, а затем стали приходить смутные слухи о перемирии с рабочими. Сперва вошли в сношения с железнодорожными рабочими: многие из них были в стачке, требуя увеличения платы, соответственно вздорожанию жизни, и улучшения условий труда. Железные дороги абсолютно необходимы при войне, и конгресс поэтому уполномочил правительство вмешаться в эти споры и выработать условия соглашения с союзами и наблюдать, чтобы решение для каждой стороны было справедливо.
Если такие шаги были сделаны по отношению к железнодорожным рабочим, то они, разумеется, должны были быть сделаны и по отношению к другим: нефтяные рабочие добились теперь тех прав, которые федерация предпринимателей так настойчиво хотела отнять у них. Рабочая печать была полна сообщениями о новом повороте в политике, и рабочие в Парадизе получили телеграммы из главной квартиры рабочего движения в Вашингтоне с приказанием стоять крепко и не уступать.
И произошло нечто, похожее на ту решительную сцену в известной мелодраме, которую вы, конечно, видели в Бовери[7] в ваши школьные годы, когда героиня, привязанная к бревну на лесопилке, уже отнесена на то место, где постепенно спускающаяся пила машины должна распилить ее пополам, и когда вдруг к воротам бешеным карьером подъезжает герой, соскакивает с седла, выбивает ворота, поворачивает рычаг и останавливает машину в самый роковой момент. Или если вы хотите более высокого стиля, то это было похоже на древнегреческую трагедию, в которой, после того как судьбы всех действующих лиц оказались завязанными в безнадежный узел, вдруг является 'бог из машины' и останавливает все и разрешает все неразрешимые сложности, и добродетель торжествует, а порок оказывается униженным. Вы верите этому, потому что это происходит в классической греческой трагедии. Но вам трудно поверить, чтобы стая торгашей Калифорнии и все силы их промышленной системы со всеми миллионами их банков, с их политической машиной, с их штрейкбрехерскими агентствами, их шпионами и стражниками, с их штабами милиции, вооруженной пулеметами, с их бронированными танками на заднем плане, — чтобы все это страшное могущество почувствовало вдруг, что его рука схвачена еще более сильной рукой и отведена от горла его жертвы. Другой бог спустился из машины, тощий старый бог янки, с белой козлиной бородой, в полосатом фраке в красную и белую полоску, усеянном сверху синими звездами. Это был собственной персоной дядя Сэм, он протянул свою могучую руку и заявил, что нефтяные рабочие были, несомненно, человеческими существами и американскими гражданами и их права, как человеческие, так и гражданские, должны быть защищены.
Из Вашингтона пришло известие, сообщавшее, что нефтяные рабочие должны получить увеличение заработной платы и восьмичасовой рабочий день.
Правительственный агент 'примиритель' будет послан для наблюдения за исполнением этих условий, но рабочие должны немедленно стать на работу, так как великодушный джентльмен, с белой козлиной бородкой и в красно-бело-синем фраке должен иметь в своем распоряжении всю нефть, в которой он нуждается. Президент Соединенных Штатов произносил речи, чудесные, успокоительные речи о войне, которая положит конец всем войнам и принесет справедливость всему человечеству, и после нее во всех странах и по всей земле установят народную власть чрез народ и для народа. Все сердца были потрясены.
А какая радость была на площадке перед зданием школы в Парадизе, когда получилось известие, что вооруженные разбойники, изображавшие 'охрану', опять исчезают в грязных дальних кварталах города, откуда они вынырнули в эти смутные дни, и что работы на промыслах немедленно возобновляются.
Отец получил это известие рано утром, и Бэнни танцевал по всему дому и поднял такой шум, точно это была игра в футбол. Отец был рад, что можно было начать снова разработку скважин, он не в состоянии был бы продержаться еще хоть неделю, а Бэнни сказал, что он уйдет из школы после полудня и что они немедленно должны поехать в Парадиз, чтобы увидеть все это торжество, снова заключить дружбу со всеми и пустить в ход машины. Первое, что они должны сделать, — это разрушить изгородь из колючей проволоки, которая отделяет капитал от труда.
В Новом мире не будет больше колючей проволоки, и не будет больше злых чувств, и розы будут цвести на решетках перед домами рабочих, а книга с речами президента будет лежать на столе в читальне, и у всех нефтяных рабочих найдется свободное время, чтобы прочесть ее.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава восьмая
Эвника Хойт была дочерью Томми Хойта, главы фирмы 'Хойт и Брэнерд', чьи рекламы о наилучшем обеспечении ценных бумаг красовались на страницах всех больших газет Бич-Сити. Самого Томми вы всегда могли встретить на всех состязаниях, бегах и скачках — и почти всегда в обществе все одной и той же, сильно накрашенной особы. Иногда эта особа была под довольно густой вуалью, и тогда ваш такт подсказывал вам проходить мимо, делая вид, что вы Томми не замечаете.
Что касается м-с Томми Хойт — то она пользовалась репутацией одной из самых представительных и изящных хозяек дома, увлекалась искусством, и в ее гостиной всегда можно было встретить некоего молодого человека с задумчивым, поэтическим выражением лица. Прислуга в доме отдавала себе ясный отчет в создавшемся положении вещей, и так же хорошо разбиралась во всем этом и Эвника.
Эвника была темноволосым, стройным, подвижным, нетерпеливым юным созданием, полным капризов и задора. Она слушала некоторые лекции в одном классе с Бэнни, подсмеивалась над его серьезностью и любила приставать с разными, ошеломляющими его вопросами. Он никогда не знал, думает ли она действительно то, что говорит, или только шутит, и не смел ее об этом спросить из боязни, что тогда она начнет дразнить его еще больше. А так как она почти всегда была окружена поклонниками, следовавшими за нею по пятам, то ему не стоило особого труда ее избегать.
В одну из суббот Бэнни взял первый приз на школьном двухсотдвадцатиярдном состязании в беге, и это сделало его героем дня. Мальчики и девочки не давали ему проходу, наперерыв его поздравляли, и когда он наконец оделся и вышел на улицу, чтобы сесть в свой автомобиль, его позвала Эвника, уже сидевшая в своей с иголочки новенькой моторной каретке.
— Едем вместе! — сказала она. — Садись ко мне. Скорей!
— Но у меня здесь своя машина, — ответил Бэнни.
— О, какое невежливое существо! — воскликнула она. — Немедленно же извольте исполнить то, что вам говорят, сэр! Слышите?!
Разумеется, Бэнни послушался и не стал протестовать, когда она прибавила:
— Он, кажется, боится, что у него украдут его старую грошовую машину!
'Старая грошовая машина' была очень ценным и самым новым экземпляром этого рода, приобретенным для сына м-ром Россом. Но разве стал бы он объяснять это Эвнике?
— Бэнни, — сказала она, — сегодня у отца с матерью приемный день. Целая куча народа. Тоска ужаснейшая!