— Из Белоруссии, Иосиф Виссарионович, — ответила она почти шёпотом. — Всех поубивала судьба, одна осталась. И эти, — она показала рукой на остальных женщин, — такая же обездоленность: ни матки, ни татки, ни тётки, ни дядьки…
— Почему местные люди не соглашаются ворочать асфальт? — спросил Сталин, ни к кому не обращаясь, но зная, что кто-то помечает в блокноте его слова. — Дать выговор здешнему начальству, а всех этих женщин определить на работу в наш пансионат!..
Так в его комнатах оказалась Оля, заботливая Ольга Николаевна. Он и не знал об этом, пока не пропала его трубка и не возникла надобность в разбирательстве. А он помнил, что вечером оставил трубку на краю стола…
Оля бы его искала, она бы его нашла, она бы ни перед чем не остановилась. Она верила в него, как в бога, а он был всего лишь человеком, смело взявшим на себя ответственность за судьбы более слабых…
Он умирал от яда, который ему впрыснула негодница, явившаяся вместе с Берией и всей толпой этой высокопоставленной мрази, она была в докторском белом халате, сквозь вырез которого виднелся военный китель. Возможно, она даже не подозревала, что за гадость ей дали вместе со шприцем…
Парализованный, он всё ещё временами приходил в сознание, и тогда чудился ему страшный сон. Вот будто летел он в каком-то гигантском пространстве, по сравнению с которым и Млечный Путь был малой величиной, а перед ним простирался огненный кратер Солнца или иной космической единицы, поддерживающей в себе пульсацию энергии за счёт расщепления и синтеза вещества.
Жара он почти не чувствовал, но видел, будто через специальные очки, вращение чудовищной раскалённой массы с немыслимыми температурами и гигантским давлением.
И вот будто впереди него тёмным силуэтом двигалась планета Земля, она неудержимо падала в океан огня и непрерывных взрывов.
Он знал, что люди на Земле ещё живы, ещё поделены на бессмысленные шайки, возглавляемые бездарными негодяями, присвоившими себе пышные титулы, и толпы столь же невежественных и примитивных тварей, невменяемых, голодных, неухоженных, бездомных, ничего по сути не способных сказать о себе, кроме жалкого мифа о том, что они дети всемогущего Бога и виновны перед ним за какие-то прегрешения. Они, конечно, давно догадывались, что всё это гнусный обман, но боялись полной пустоты в душах ещё сильнее, чем этого обмана, всё же как-то утешавшего жалобными песнопениями, общими праздниками, общими постами, торжественными крестными ходами, покаяниями, молитвами и хождением на богослужение. Это придавало смысл никчёмному копошению, которое они называли повседневностью. Всегда легче, если кто-то выше нас и сочувствует нам. Хотя бы формально…
Обозревая враз всю эту убогость, всё это неисчислимое горе, весь этот слежавшийся, гнилой мрак, разбросанный по клочьям индивидуальных судеб, он обозревал ещё и другое: как бы видел одновременно судорожную и жестокую предысторию всех этих случайных событий, никому, в сущности, не нужных и никому, в сущности, не интересных, кроме тех, кого они губили, но не тотчас, давая возможность удивиться и отчаяться…
В непрерывном гуле взрывов клокотала чёрно-красная и бело-серая лава. В ней не было ни металлов, ни каменных пород, ни воды, ни серебра, ни скелетов, ни сердец, ни мягкой плоти — всё перемешивалось со скоростью света в гигантской воронке вещества, зародившегося по законам, о которых никто не мог определённо догадываться и никто не мог знать наверняка.
Если бы кто-то сказал, что это всегда существовало, он был бы неправ. Если бы кто-то сказал, что это только-только народилось, он тоже бы солгал. Понятия конечного и бесконечного, временного и постоянного тут совершенно не годились, это были условности ничтожных, но разросшихся микробов как иной ипостаси все того же огня, призванного пожирать всякую остановившуюся и внешне успокоившуюся на миг материю.
«Мы никогда не знали о том, что всякий покой держится только на смерти, оттого он так притягателен…»
Он представлял себе, как остывающая лава начинает делиться и образовывать субстанции, как появляются элементы, газы и жидкости. Как время и случай дают начало иным формам жизни материи, которых много, очень много, бесконечно много…
И вот уже по краю тёплых озёр, над которыми шелестели фиолетовые пальмы, ползали ещё слепые существа, способные делиться на части, и каждая из частей что-то пожирала и что-то выделяла, и механизм воспроизводил себя постоянно или вдруг переходил на иные электронные уровни и давал начало иным существам, божественность, для которой излишни любые придуманные боги: все причины и все следствия заключены в эти комочки материи, которые могут лежать на земле в виде мха и грибов, но принадлежат одновременно всему мирозданию…
И вот уже колонии пёстрых, юрких букашек, осознающих, что они едят, пьют, движутся и способны пожирать зазевавшегося соседа, даже не переваривая его в своих желудках, образовывали цивилизацию и традицию, в конце концов, венчали всё это речью и письменностью, созданием пышной власти и поклонением перед ней…
Земля влетала в океан иного бытия, которое означало смерть для той жизни, которая только себя и признавала за жизнь.
Какие трагедии и драмы совершались в эти секунды на Земле!
Но сердце не содрогалось: это был неизбежный финал всякой ошибочности. Это не было усыханием листа или переменой ветра или времени года, это было как бы нелепым приставлением срубленной головы к телу, вылепленному из глины, или страничкой высокопарной тронной речи, вставленной в глазницу истлевшего черепа…
Люди неизбежно повторяли ошибки, потому что оставались трусливыми, жадными и жалкими. Страх сковывал их разум. Их логика — 1,2,3 и так далее — воспроизводила все их заблуждения, повторяла мифы и образы богов, столь же примитивных в своих устремлениях, как и их создатели.
Между тем логика, приближавшая к действительному знанию и подлинной культуре, выглядела совсем иначе даже в цифровом выражении, но она была доступна гораздо более совершенным — где было взять их?..
Ещё час, десять, сто часов и на Земле должны будут разом исчезнуть и дороги, и храмы, и погосты, и книги, и философские системы, и политические учения, и хитроумные машины, и тайные ложи, кичившиеся своими богатствами и властью. И его враги, самоуверенные и злопамятные, и его народ, истерзанный суевериями и заговорами, великий в своей непостижимо упорной вере в совершенное, — всё это пропадало навсегда…
«Не бойся горя, оно всегда уже позади нас…»
История уходила в ничто — была ли она? И не были ли так называемые героические свершения, гениальные постройки, стихи, картины, музыкальные творения всего лишь скорбным вздохом или бормотанием на миг прозревших посреди сплошных идиотов, привыкших жить и умирать среди оскорбительного вздора?..
Нет, это надо было осознать: тут не просто гибель, не просто смерть — исчезновение на веки вечные вместе с памятью о былом — не будет этих городов, этих лесов, этих птиц, гор, рек, этой земли, этих ландшафтов. Не будет храмов, могил, сокровищ, армий и кораблей, не будет всех этих людей, в совокупности сохраняющих знания о событиях прошлых веков. Исчезнет даже это небо, даже время, все противоречия истории потеряют смысл, покоряясь закону превращения усталой материи в материю юную, кипящую и превращающую саму себя в новое начинание, ничего не знающее о прежнем…
После таких видений нельзя было не обрести нового сознания, стало быть, новой мудрости и новой решимости к действию. Но Сталин знал, что это прозрение уже бесполезно, он умирает и умрёт, потому что ему, даже ему не хватило в борьбе ни решительности, ни твёрдости, ни готовности передать свою правду в руки людей, всё-таки слишком невежественных, чтобы без ропота понести её дальше, как того же самого не хватило и всем его предшественникам… Одна непреклонность могла противостоять страшной предопределённости распада, но он спасовал, полагаясь на благодарность хотя бы немногих: не он ли сохранил и уберёг весь этот высокопоставленный предательский сброд, явившийся выговаривать ему за единственно верное, но уже запоздалое решение?..
О, если бы он выжил! Теперь, когда он знал главную тайну земной истории, стало ясно, как надо
