Павел Павлович Мурзин напомнил мне разорившегося и опустившегося гоголевского помещика. Широкоплечий, среднего роста, с полосатым колпаком на голове и в пижамной паре, он встретил меня простодушно и радостно, как старого знакомого, и, подмигнув, тотчас объявил, что магарыч, то есть замочка соглашения о найме комнаты, пойдёт за его счёт, но из моих закладных.
Мне было больно смотреть на него, видно, в прошлом, толкового и опытного службиста. Но такой опустившейся была уже вся наша несчастная страна.
Рассчитавшись с таксистом, я записал его имя и телефон, по которому смогу его разыскать. И едва он ушёл, довольный моей щедростью и учтивостью, я втянулся в переговоры с Павлом Павловичем.
Выпивохе мерещились в моём кармане большие лишние суммы. Я пытался мягко образумить этого человека, внушая ему, что он потеряет хорошего клиента, но на Павла Павловича, который вдруг заартачился после того, как мы практически сговорились, мои аргументы производили прямо противоположное впечатление.
— Послушайте же, наконец, — осерчав, закричал он, — вы превратили нас в ничто, в пепел и грязь, и теперь хотите получить наши сердца, не заплатив не единой копейки? Так не будет! Идите прочь, у меня нет для вас дешёвой комнаты!..
На эти выкрики откуда-то из других комнат или со двора появился малец лет шести-семи, в трусах и без майки, под мышкой он держал замурзанного плюшевого мишку. Подросток, как выяснилось, был сыном повесившейся. Это был явный дебил — кривое, болезненное лицо и страшно спокойные глаза.
— Что за трагедия сокрушила тебя, полковник? — спросил я, глядя на его внука.
— Разве Вы не видите?.. Основную часть своей жизни я провёл в Сибири и на Урале. Скажу Вам, нет ничего тяжелее и презреннее, чем прозябать в курортной зоне. Здесь нет и не может быть настоящей работы, здесь принимают исповеди бздунов и нарциссов, здесь масса прожектов, но нет напряжённых будней, здесь лень и избыток спермы определяют весь уклад… Без деятельного и смелого мужика нет крепкого государства. Мирные годы разрушают народы беспощаднее, нежели кровавые войны!..
«Складно мыслит», — подумал я.
Между тем, он вдруг сморщился и заплакал, по-детски — кулаком утирая глаза. И я понял, что лучше переплачу, но не брошу в беде этого человека, потерявшего, как и мы, практически всё.
— Ладно, принимаю все ваши условия!
— Нет-нет, — вскричал Павел Павлович, будто его обожгло огнём, — я не собираюсь и никогда не собирался сдавать свободную площадь! У нас более нет свободы, какая же может быть ещё свободная площадь!..
Я видел, что это истерика, и поэтому уладил всё хитростью, которая в тот момент была, конечно, очевидна.
— Нет-нет, полковник, — твёрдо сказал я. — Разве я могу оставить Вас, видя, в какую беду Вы угодили? Я, конечно, останусь у Вас, но при одном условии: Вы подробно познакомите меня со всем, что творится в городе. Мне это необходимо, а более толкового человека мне не встретить.
— Боже, — примирительно произнёс он, улавливая в моих словах какую-то свою надежду. — Я всегда говорил, что царство сатаны подохнет, сокрушённое мерзостями!..
Он взял мой паспорт и вслух прочёл: «Пекелис…»
— Нерусский? Прибалт?
— Считайте, русский эстонец…
В эту как раз минуту с улицы закричали: «Мурзин! Мурзин!..»
Старик выглянул в окно, пошарил глазами и, обращаясь к кому-то, презрительно сказал:
— Ах, это ты! Ну, заходи, коли уже пришёл!..
И, повернувшись ко мне, вполголоса добавил:
— Эта скотина и погубила мою доверчивую Нинку!.. Я вас познакомлю. Негодяй вхож во все здешние дома и во все учреждения! Держите ухо востро и вы выудите из него всё, что угодно…Только не противоречьте: сволочь повсюду убеждена, что она призвана править миром!..
И вот передо мной предстал Леопольд Леопольдович Кимпель. Капустные уши и сходящиеся к носу глаза.
— Вы сняли комнату у Пал Палыча? Отлично! Это мой шурин, то есть, свояк, точнее — свёкор… Вам повезло: Вы попали к человеку покладистому и гуманному. К тому же я, прирождённый лекарь, лекарь, так сказать, волею всевышнего, имею в городе неплохую, во всяком случае, доходную практику… Если хотите послушать, я Вам совершенно бесплатно изложу свою философию здоровья!..
И он со стуком выставил на стол бутылку красного креплёного вина.
— Может быть, Вы и прекрасный лекарь, — сказал я Леопольду Леопольдовичу, — но Вы, я вижу, спаиваете полковника. Зачем эта «бормотуха»?
— Отчего же его не спаивать? — всплеснул руками самоуверенный человек. — Он сам спаивается, как всякий «совок», которого перестают водить на помочах. Он просто не знает, что ему делать, а признать себя стариком и добровольно выйти в тираж не хочет. Так я рассуждаю? — он погрозил пальцем Павлу Павловичу, который, пристроившись на стуле, вертел в руках бутылку и внимательно рассматривал этикетку.
— Всё ты врёшь, — неожиданно сердитым тоном отозвался отставной полковник. — И никакой ты не лекарь, ты плюгавый кавээнщик, который соблазнил мою дочь-дурёху!..
— Ну не скажите, не скажите! Я, Кимпель, был ведущим концертов, мастером репризы. Мурзин сделал меня медицинским братом, заставив окончить медицинский техникум, но на самом деле я всегда оставался великим исцелителем… Да, я вынужден так гиперболически отзываться о себе, потому что только я в комплексе представляю, что означаю для закосневших в суевериях народов…
— Ты был и остался заурядным конферансье! — объявил Павел Павлович и ловко откупорил бутылку при помощи ключа, который оказался у него в кармане пижамы. — Ты был и остался гнидой, но я не буду тебя давить, не буду!
— Вы весьма двусмысленно отрекомендовали меня, — надулся Леопольд Леопольдович. — Но, к счастью, каждый мерит на свой аршин… Я открыл совершенно новый критерий здоровья… Какать, мой друг, нужно как можно чаще какать… Животные, которые чаще освобождают желудок, живут дольше и веселее… Итак, господа, если вам удастся какать четыре-пять раз в день, я гарантирую вам 80-100 лет полноценной жизни!
Это был, конечно, отрепетированный экспромт, рассчитанный на ошеломление публики.
— Каков фрукт! — подмигнул Мурзин. — Платите и какайте!
Тьфу!!..
Откровенно говоря, мне не понравился самоуверенный субъект с жуликоватой «теорией долголетия». Кроме того, хотелось однозначно продемонстрировать полковнику, что он при всех обстоятельствах может рассчитывать на мою солидарность.
— Вы развиваете очень своеобразную теорию, — сказал я Леопольду Леопольдовичу. — Но я слыхал о теориях куда более любопытных. — Я, разумеется, импровизировал, за многие годы развив в себе кое- какой потенциал воображения: мои старшие начальники постоянно повторяли, что эффективная охрана государства немыслима без людей, способных представить себе все возможные козни потенциальных врагов. — Мой знакомый утверждает, что назначение любого живого существа, в данном случае я говорю о человеке, плодоносить, нести в мир законченные плоды индивидуального творчества. Когда человек плодоносит естественно, находясь в благоприятной среде, он сохраняет высокий уровень здоровья. Но едва нарушается природный механизм взаимоотношений с окружающим миром, в организме происходят чаще всего необратимые перемены. Плод должен быть, и он в любом случае будет. А вот каким? Это уже другой вопрос. Человек займётся имитацией плодоношения — обманом, мошенничеством, разбоем, развратом, пустым разгулом. Никакого здоровья у него уже не будет, как не будет здоровья у яблони, которой прививают баобаб или саксаул… Мой знакомый способен по разговору определить характер заболевания и содержание личности. Природное в человеке всё равно торжествует, но созидательная натура производит положительное, а паразитарная — неполноценное…
Леопольд Леопольдович не сводил с меня чёрных лакированных глаз, то и дело сглатывая слюну.
— И где он теперь Ваш знакомый, который предугадал мои главные открытия? Они состыкуются,
