боялся ляпнуть что-нибудь несуразное.
– А ты где работаешь? – спросил жизнерадостный парень, бросив на меня беглый взгляд.
– У лорда Октобера.
– А-а, у Инскипа, ты хочешь сказать. Путь неблизкий…
– Может, у Инскипа и все в порядке, – сказал скандалист так, как будто сожалел об этом, – но есть места, где о нас до сих пор ноги вытирают, как будто мы не такие же люди, как все остальные, как будто у нас нет права на место под солнцем!
– Ага, – серьезно подхватил костлявый парень. – Я слышал, что в одном месте конюхов морят голодом, бьют, если они плохо работают, к тому же у каждого по четыре-пять лошадей, потому что дольше пяти минут там мало кто задерживается.
Я лениво спросил:
– А где это? На случай, если уйду от Инскипа, чтобы туда не попасть.
– По-моему, – неуверенно сказал он, – это где-то недалеко от тебя.
– Нет, это севернее, в Дареме, – вступил в разговор совсем молоденький мальчик, стройный и хорошенький, с юношеским пушком на щеках.
– Так ты тоже об этом слышал? Он кивнул.
– Только совсем чокнутый может там работать. Это просто каторга, да еще устаревшая лет на сто. Так что туда нанимаются люди, которых больше никуда не берут.
– Их надо вывести на чистую воду, – агрессивно заявил скандалист. – Кто там управляющий?
– Какой-то тип по имени Хамбер, – сказал хорошенький мальчик. – Вообще-то ему не удалось бы научить плющ виться по стене… Победителей у него столько же, сколько волос на бильярдном шаре… Иногда на скачках появляется его старший конюх – он пытается уломать кого-нибудь наняться к ним работать, но его тут же отшивают, и поделом.
– Кто-то же должен работать, – автоматически проговорил скандалист. Я догадался, что это его постоянная присказка – «кто-то же должен работать», только не он сам.
Все потянулись в столовую, где кормили вкусно, бесплатно и в неограниченном количестве. Предложение продолжить вечер в пивной не нашло поддержки, когда выяснилось, что ближайшая пивная в двух милях ходьбы, а в теплой светлой столовой под стойкой стоят ящики с пивом.
Завести разговор о допинге не составило особого труда – похоже было, что все готовы обсуждать эту тему бесконечно. Если верить рассказам присутствующих двадцати с лишним человек, никто из них никогда «не давал ничего» лошадям, но все они знали кого-то, чьи знакомые этим занимались. Я пил пиво, слушал и изображал живую заинтересованность в предмете разговора.
– …вколол ему кислоту, когда тот выходил из паддока.
– …всыпал такую чертову уйму порошка, что наутро лошадь сдохла прямо в стойле.
– …от такой дозы он просто ослеп – даже не попытался взять хотя бы первое препятствие.
– …за полчаса перед заездом дал ей здоровущее ведро воды, так что и допинга не понадобилось, она все равно еле двигалась со всем этим бултыханием в брюхе.
– Он просто влил ей в рот полбутылки виски…
– …его поймали с яблоком, набитым снотворными таблетками.
– …выронил шприц прямо перед председателем…
– Интересно, а есть способ, которого еще никто не пробовал? – сказал я.
– Если только колдовство, – отозвался хорошенький мальчик. Все засмеялись.
– Ведь мог же кто-то придумать такой способ, – продолжал я небрежным голосом, – который невозможно обнаружить, и спокойно пользоваться им всю жизнь.
– Типун тебе на язык! – воскликнул жизнерадостный парень. – Тогда скачкам конец. Никто не сможет предсказать результат, букмекеры просто на уши встанут! – Он ухмыльнулся во весь рот.
Пожилой человечек был настроен менее весело.
– Такое и вправду бывает, – сказал он, с серьезным видом кивая головой. – Ведь есть тренеры, которые здорово насобачились в разных гадостях, можете мне поверить. Они по многу лет проделывают фокусы со своими лошадьми.
Но остальные с ним не согласились. Тесты на допинг покончили с такими тренерами: их лишили лицензий, и они вышли из игры. Хотя старое правило, конечно, не всегда было справедливо, ведь тренера автоматически дисквалифицировали, если у одной из его лошадей обнаруживали допинг. Это не всегда вина тренера, особенно если речь идет о допинге для проигрыша. Зачем тренеру портить лошадь, которую он много месяцев учил выигрывать? Но все сходились на том, что после отмены этого правила случаев допинга стало не меньше, а больше.
– Это и понятно, ведь теперь мошенник знает, что он портит не карьеру тренера, а одну лошадь на один забег. Ему вроде бы не так совестно. Конюху легче взять пятьдесят монет за то, что он подсыпет аспирину в корм, если он знает, что конюшню не прикроют и он не потеряет работу.
Они говорили и говорили, пересыпая свою речь и дельными замечаниями, и похабными шутками, но мне уже было ясно, что им ничего не известно о тех одиннадцати лошадях. Я знал, что никто из них не работал в интересующих меня конюшнях, а статей в газетах они либо не читали, либо читали с большими перерывами, а не все сразу, как я.
Разговор увял, перешел в зевки, и мы, болтая, отправились спать. Я мысленно вздохнул с облегчением, радуясь, что мне удалось пережить этот вечер, не привлекая к себе особого внимания.