Он чувствовал сосущую пустоту в желудке — невольный пост в течение этого дня вернул ему давно забытый аппетит. Он подумал об яичнице и кружке молока, с которыми, несомненно, ждет его Панаитеску, и вдруг услышал позади себя мягкие шаги, будто тот, кто шел за ним, обмотал обувь тряпками. Дед остановился и закурил сигарету, будучи почти уверен, что шорох шагов прекратится. Однако кто-то за его спиной осторожно пробирался вперед. Дед резко обернулся. В слабом свете, отбрасываемом электрической лампочкой у школы, майор различил женский силуэт. Он поздоровался, но женщина лишь что-то неясно промычала. Дед сообразил, что перед ним глухонемая. Он пожал плечами в знак того, что не понимает ее, и тогда она схватила его за рукав и буквально потащила за собой. Ее костлявая рука цепко держала локоть майора, а он, поняв, что она спешит что-то показать ему, покорно следовал за ней. Женщина размахивала рукой, что-то невнятно лопотала, и в ее голосе уже не было тех мычащих звуков, как вначале. Они вошли в боковую улочку. Подойдя к одному из домов, глухонемая прислонилась к забору и поднесла руку ко рту. Они ждали в молчании с четверть часа, пока из дома не вышла женщина с ребенком, но глухонемая мотнула головой — нет, не этих она ждала.
Терпение Деда почти иссякло, когда на веранде появился мужчина лет за пятьдесят, усатый, в кэчуле
, сдвинутой на ухо. Майор хорошо разглядел его лицо. Лампочка на углу дома освещала двор, и человек попал в луч света, так что Дед заметил даже шрам на его верхней губе. Мужчина стоял, мусоля зажженный окурок сигареты.
Глухонемая тихонько потянула Деда за руку, они пошли по узенькой тропке и вскоре очутились за околицей села, недалеко от Муреша. Женщина выпустила его руку и быстро зашагала вперед, она почти бежала, так что Дед едва поспевал за ней. Они направлялись к полю, где несколько часов назад он проходил вместе с Морару, и Дед засомневался, не допустил ли он неосторожности, разрешив вести себя куда-то за село. Кто знает, что на уме у этой женщины, которая то ли сознает, что делает, то ли нет… Так они дошли до края оврага. Дед это скорее почувствовал по всплескам воды, чем увидел; зловещий шум застрял у него в ушах, и инстинктивно он остановился. Глухонемая снова принялась жестикулировать, и нечленораздельные звуки сплошным потоком полились из ее рта, однако Дед не мог понять, о чем она говорила. Видя, что ее не понимают, она сняла с головы платок, распустила волосы и стала их зачесывать набок. Майор, удивившись поначалу, постепенно стал догадываться что к чему и нахмурился. Волосы Анны Драги на той фотографии из дела были коротко острижены и зачесаны на одну сторону, и глухонемая как раз это показывала. Дед кивнул головой, женщина радостно улыбнулась и снова начала гнусавить. Дед опять развел руками, и тогда глухонемая снова прибегнула к жестам. Не стесняясь, она скинула верхнюю юбку и, оставшись в одних нижних, легла навзничь. Дед понял, что речь идет об Анне Драге, которая загорала на солнце, и, чтобы дать это понять женщине, он очертил солнце в воздухе. Глухонемая кивнула головой, потом показала на деревню, на дом человека, которого они только что видели. Вдруг она вскочила и подтолкнула Деда к пропасти. Жест был таким неожиданным и резким, что майор решил — ему конец, но женщина вовремя удержала его, и ее сильные руки оттащили его назад. Он понял, что хотела показать ему женщина. Глухонемая подняла юбку с земли. Теперь она одевалась стыдливо, и ее бормотание звучало смущенно, как извинение…
Дед был потрясен. По той же тропке они вернулись в деревню. На развилке женщина свернула направо, показав майору, куда ему идти, чтобы попасть к дому учителя.
Оставшись один, Дед прошел было несколько шагов, но, увидев ствол поваленного на краю тропинки дерева, сел. Он устал и от недавних волнений чувствовал себя выжатым как лимон. Появление глухонемой и все, что за тем последовало, непредвиденным образом вторгалось в его предположения относительно смерти Анны Драги. Значит, по странному свидетельству этой женщины, указанный ею человек убил молодую девушку! Но можно ли доверять глухонемой, можно ли всерьез принимать ее показания? И потом, почему женщина ждала его приезда, почему ждала именно его, когда было очень просто тем же способом сообщить все старшине… Что скрывалось за этим признанием, какую цель преследовала женщина, указывая на преступника?
Да, село небольшое, а сколько в нем сложного, неожиданного и непонятного! Поначалу Дед был счастлив, когда приехал в деревню, считал эту командировку легкой прогулкой, думал, что немного отдохнет, подышит чистым воздухом трансильванского плоскогорья, а на самом деле здесь, посреди прекрасной природы, вдали от столичной суеты, происходили драмы и конфликты, о которых он и не подозревал. Если действительно человек, на которого указала глухонемая, является преступником, то надо выяснить, что толкнуло его на преступление? А может, он был всего лишь исполнителем чьей-то воли? Вдруг все, что казалось Деду простым, усложнилось; появление глухонемой, а также рассказ Гидеона Крэчуна изменили его взгляд на окружающее. Теперь новые красивые дома в селе не восхищали его, а скорее тревожили. В глубине души Дед был сентиментальным и за всю свою карьеру криминалиста сумел сохранить неприкосновенным этот нежный дар, которым природа наделяет не всех. Он мог легко переключиться от холодного, рационального анализа на поэтическое созерцание мира, и этот земной мир, времена года, люди с их повседневными горестями и радостями всегда были для него самой верной моральной поддержкой; этот живой и прекрасный мир помогал ему забывать каждое оконченное дело, грязные и неприглядные его стороны, помогал видеть жизнь во всей ее многоцветности. Он исходил из убеждения, что преступление — это срыв, катастрофа. Но сейчас он задумался над социальными причинами, предопределяющими многое в поведении человека. Именно эти причины дадут в конце концов глубокое объяснение трагической гибели Анны Драги.
Дед собрался было спешно идти к учителю, расспросить его про глухонемую, но чувство неприязни к нему остановило его. Учитель, несомненно, что-то знал, но явно трусил. Кого он боялся, чего опасался? Неужто он думает, что здесь целый заговор?
А вдруг действительно глухонемую кто-то подбил дать ложные показания, чтобы запутать расследование, сбить его с пути? Хороша главная свидетельница! Ее показания не запишешь в протокол, ее не вызовешь на суд! Дед должен был учитывать все варианты именно потому, что обвинения женщины были так серьезны. Он был обязан терпеливо проверить все, что узнал от нее.
Поднявшись, он продолжил путь к дому. Небо было ясное, из села доносилось мычание коровы, какой-то приблудный пес выл на луну. На развилке дорог он заблудился. Ориентиром выбрал церковную колокольню, расположенную у школы, и долго кружил, пока не очутился возле дома и не увидел в окне Панаитеску, нервно шагающего из угла в угол.
— Где ты шатаешься, шеф? Безобразие! Меня чуть инфаркт не хватил. Этого ты дожидаешься? — выпалил Панаитеску, забыв про субординацию и думая только о том, что с Дедом могла случиться беда. Несмотря на долгие годы, проработанные вместе, Панаитеску продолжал обращаться с шефом, как родитель, которому его поведение не раз доставляло неприятности.
— Где мне быть, дорогой мой, если не там, где велит профессия? И потом, поверь мне, я не мальчик, чтоб меня встречали подобными головомойками, черт побери! — сказал Дед и вдруг покраснел. Редко случалось, чтобы он употреблял подобные слова. То, что он сейчас не сдержался перед Панаитеску, вызвало у него сожаление. Они не раз договаривались сообщать друг другу, куда отправлялись, чтобы действовать согласованно и оперативно, и вот именно он, настаивавший на пунктуальном исполнении принятого ими двоими решения, нарушил его. Панаитеску прочел это в покаянных взглядах Деда и про себя тут же простил его.
— Я был у старшины, Дед, — примирительно заговорил Панаитеску, чтобы положить конец неловкости. — Я искал его сначала в милиции, не нашел; дежурный сказал, что он, может быть, в соседней деревне. Знаешь, Албиоара тоже закреплена за ними. Что делать? Я подумал, что не плохо бы отправиться за ним туда. Проходя мимо кладбища, я вдруг увидел там старшину. Он сидел с непокрытой головой у могилы Анны Драги. Я не хотел его беспокоить. Он почувствовал бы себя неловко, заметив меня. А я помню твои слова: горести людей надо уважать. Я ждал больше часа за забором, пока он не собрался наконец уйти. И тут как бы случайно вышел ему навстречу, и мы вместе пошли по селу. Ни ему, ни мне не хотелось сидеть в помещении милиции… Шеф, ей-богу, я думаю, что старшина был даже очень неравнодушен к покойнице, если принять во внимание, сколько времени он пробыл на кладбище. Он выразил удивление, что мы с тобой
