данном случае причину удивительно трудно нащупать. Что-то здесь связано с землей, я в этом не сомневаюсь. Однако я не могу установить логической связи между смертью Анны и этой землей. Прежде люди убивали друг друга из-за клочка земли. Кто-нибудь распахивал плугом межу соседа — и до драки был один только шаг. А теперь кто у кого будет красть землю? Или тягаться из-за нее? В данном случае общественная организация не может заниматься самоворовством. В чью пользу и зачем? Поверь мне, после разговора с Урдэряну у меня голова просто-напросто раскалывается от вопросов, а я ни на один не могу ответить. Трудность, несомненно, состоит и в том, что мы плохо знаем сельскую жизнь… Ты можешь украсть, скажем, у кооператива повозку кукурузы, то есть частное лицо крадет у общественной организации ее собственность. Мотив ясен, и закон тут срабатывает без осечки. Но в дело Анны Драги вмешались, кажется, куда более сложные факторы. Я не понимаю, кого она могла потревожить, измеряя землю! Где тут собака зарыта? Наш землемерный эксперимент вызвал переполох. Прошу тебя, дорогой коллега, не спи, я хочу продолжить рассуждения вслух, мне необходимо кое-что проверить, и я думаю, что твоя практическая сметка окажет мне неоценимую помощь. Во-первых, я не понимаю, почему Апостол Морару дважды приводил меня на одно и то же место, то есть к обрыву, где, как я подозреваю, произошло преступление. Во-вторых, Гидеон Крэчун не просто таскает к себе землю, тут есть нечто символическое. Крэчун, по моим понятиям, не просто сумасшедший. Скорее всего, он шизофреник. Порой он судит, как нормальный человек, но при всем том у него есть некий пунктик. Сама по себе затея с глотанием земли, лепкой макета бывшего дома и будущих могил сегодняшних врагов не говорит в пользу здравого рассудка. Однако глубинные мотивы его поведения отнюдь не бессмысленны. Потому этот тип довольно опасен, он одержим какой-то манией. Я думаю, дорогой мой друг, что мы впервые сталкиваемся с таким клубком проблем. Я не зря спросил тебя, какого ты мнения об Урдэряну, именно о нем, хотя был уверен (как и случилось), что ты заговоришь и о его жене. Видишь ли, есть основания полагать, что весь их спор был превосходной сценической постановкой, а мы были бедными зрителями, единственным правом которых было наслаждаться съедобным реквизитом — он-то был, должен признать, совершенно замечательного качества. Не пойми меня неправильно, не было у них ничего разработанного заранее, намеренного. Была импровизация, нечто интуитивное, как у настоящего таланта. Может быть, они даже сами не сознавали, что каждой репликой плели сеть, желая исподволь выведать у нас факты, которые их интересуют в этом деле. Дорогой мой коллега, у меня такое впечатление, что, в сущности, они нас допрашивали, как рядовых подозреваемых, которых надо расколоть. Ты задавался вопросом — кто позвонил в уезд. Да он же и позвонил! Поверь мне, именно он, хотя при нас недоумевал и выражал нам всяческое участие. И еще скажу, не очень-то рискуя ошибиться, что королева в шахматной партии, которую мы разыгрывали, — это Эмилия, она знает абсолютно все.
Панаитеску почесал подбородок, потом затылок. Майор выражался как-то не совсем ясно, перескакивал с одного на другое. Однако шофер знал, что он, собственно, сейчас не нужен Деду, майору достаточно было слышать самого себя, рассуждать вслух.
— Дед, — сказал Панаитеску, вспотевший от напряжения; его удочка слегка подрагивала, — напрасно ты мусолишь так и этак эти и другие факты. Я отказываюсь верить, что Урдэряну что-то знает про преступника. Ты со своей железной логикой можешь говорить все, что хочешь, я все равно не верю. У человека могут быть какие-то личные интересы, допускаю, но чтобы он знал про преступника и не сказал — это исключено. Руку даю на отсечение.
— Интересно, интересно, дорогой мой! Подойди ко мне, я тебе руку пожму, ты и не подозреваешь, какую важную истину ты мне раскрыл. Каждый раз, когда ты тем или иным способом вносишь свой вклад в расследование, я убеждаюсь, что у тебя с пеленок были задатки великого детектива. Да, дорогой мой, значит, ты считаешь, что про преступление он ничего не знает? Так. Зато, говоришь, у него есть какие-то интересы. Дорогой Панаитеску, — и Дед горячо пожал ему руку, к радости шофера, который чувствовал себя весьма польщенным, — ты точно ответил на вопрос, на который я собирался ответить, но не отважился. Итак, Урдэряну замешан тем или иным боком, потому что раз у него есть интерес, то и к делу он как-то причастен.
— Шеф, этого я не говорил.
— Знаю, дорогой мой, но развиваю силлогизм дальше. Итак, к делу он причастен независимо от того, знает он или не знает, кто преступник. Существование преступника ясно и для него, отсюда — боязнь, что преступник будет пойман, что одновременно с арестом будут задеты и его интересы или, как ты выражаешься, дорогой коллега, личные интересы. Значит, дорогой Панаитеску, сегодня нам предстоит еще кое-что сделать: ты добудь сельскохозяйственную карту, а заодно и математический справочник. В это время я, — продолжал майор, не заметив, что последнее поручение очень не поправилось шоферу, — проверю несколько чрезвычайно важных деталей, в зависимости от которых буду точно знать, нужно ли прибегнуть к эксгумации останков Анны Драги или нет.
— Как, шеф? Тревожить покойницу? — И Панаитеску машинально перекрестился. — Смотри, это…
— Дорогой Панаитеску, я не уверен, но я тебя предупредил, чтобы в случае чего ты был готов и к такой неприятности.
— А с рыбой что будем делать? Вечереет, начинается клев.
Действительно, поплавок удочки Деда легко погрузился в воду. Панаитеску, забыв о тяжелых и неприятных поручениях, которые надо было еще выполнять в тот день, почувствовал, как сильно забилось сердце.
— Сейчас, шеф, сейчас…
Дед рванул удочку, но ореховый прут согнулся, как лук, и Панаитеску мигом подскочил к шефу, ухватил удочку, потом, чтобы не испортить удовольствия майору, отпустил ее и стал сыпать указаниями, как действовать, чтобы не упустить добычу, весом, по его прикидке, около двух килограммов.
— Так, малыш, теперь тащи, тихонько, не дергай, а то влеплю тебе пару горячих, так, молодчина, — приговаривал Панаитеску, совершенно забыв, что он обращается не к соседскому мальчишке, с которым он обычно по воскресеньям отправлялся на рыбалку.
Деду удалось подтащить к берегу большую рыбу, и Панаитеску, забыв, что он в лучших своих туфлях, залез в воду по лодыжку и схватил за жабры карпа. Панаитеску тут же без тени сомнения объявил, что рыба весила килограмм восемьсот сорок пять граммов.
— Дорогой Панаитеску, будь я суеверным, я бы сказал, что нас ждет удача.
— Я верю, я верю прежде всего в жареную рыбу с мамалыжкой и горьким перцем!
— Дорогой коллега, пока я, приложив максимум усилий, тащил на поверхность этот прекрасный глубоководный экземпляр, мне показалось, что ты произносил какие-то магические слова.
— Да, шеф, так я говорю всегда, когда у меня рыба на крючке, чтобы не упустить ее: «Давай, малыш», и она идет, как загипнотизированная.
— А я-то думал, что ты обращаешься ко мне на неизвестном арго.
— Как можно, шеф! Как я могу такое себе позволить? — сказал Панаитеску и только теперь сообразил, что изгваздал и туфли, и брюки. — Ты погляди, шеф, что я натворил! Болван я, честное слово, сам себя не узнаю! Этот костюм я берегу с тех пор, как собирался жениться! Понимаешь, я был тогда на рыбалке и упустил карпа и из суеверия передумал жениться, так холостяком и остался. Вот какие дела!
19
С тросточкой, с которой редко расставался, когда был одет в гражданское, Дед зашел на кладбище. Была пятница, обычная пятница обычной недели, а поскольку он в Бухаресте привык именно в этот день навешать могилу жены, он подумал о здешнем кладбище и решил посетить его. Он знал, где была похоронена Анна Драга, остановился возле свеженасыпанного холмика и обнажил голову. Еловый крест с простыми буквами и холмик земли, на котором лежали цветы из вощеной бумаги, навеяли на Деда светлую грусть. Здесь такой простор, что и земля кажется легкой для тех, кто спит вечным сном. Здесь высокое небо и тихое единение с природой. В правом углу кладбища паслась корова, с трудом пощипывая тощую травку. Майор хотел было прогнать ее, но затем подумал, что картина не лишена оптимизма: вот нормальное, будничное проявление жизни в том месте, где человек переходит в небытие. Он оставил корову в покое и
