– И я, и я!
– А не разлюбишь потом? Я ведь только кузнец, Дарьюшка. Ни богатства, ни денег, ничего не обещаю. Что сумею заработать, то твое.
– И я буду работать, Тима. Хоть учительницей в деревне. Можно ведь, правда?
– Конечно, можно.
– Если тебя возьмут на войну, что тогда? Боже мой! Мне страшно подумать.
– За царя и жандармов воевать не пойду. Нет. Моя винтовка стрелять будет в них, а не за них. Они это прекрасно понимают. Жду письма из города. Когда шел по этапу, я разговаривал с одним товарищем. Он обещал писать. Вот жду. Бежать в город просто так нельзя: еще натянут серую шинель.
– Письмо не перехватят?
– Если перехватят, ничего не поймут. Наши письма не всякий прочитает.
– Только бы скорее, милый. Скорее бы!..
– И ты уйдешь со мною?
– Ах, боже мой, неужели останусь?
– Дарьюшка!..
И он целовал ее влажно блестящие черные глаза под сугревом таких же черных ресниц. Ей было приятно и щекотно, когда он трогал ладонями ее тугие нецелованные груди.
– Жена моя! жена! – твердил он, жарко дыша ей в лицо, счастливый и возбужденный.
Над ними склонились ветки черемух, увитые спиралями хмеля. Хмелевые бутоны висли по сучьям, как шелковые шарики. Густая трава в цветении, черемушник и красные закатные лучи солнца. Комары вились над ними, жужжали шмели, стрекотали кузнечики, а кругом такой плотный пряный аромат, что Дарьюшка опьянела.
Она почувствовала, как по телу от горящих пунцовых щек и до икр ног разлился крапивный холод. Становилось боязно, и вместе с тем она чего-то ждала…
– Тима, милый, родной мой! Страшно мне!
– Дашенька!..
– Пожалей меня, прогони.
VI
Закатилось солнце, и потянуло освежающим ветерком с Амыла. Дарьюшка лежала на траве сосредоточенная, упорно и настойчиво разглядывая, как полыхала огненными космами рыжая борода неба, кроваво-красными полосами вспыхивая возле горизонта. «Я – женщина, его жена, – думала Дарьюшка, насыщаясь новым, загадочным чувством. – Что будет, боже мой! Убьет отец, если узнает. Ах, все равно!..»
Дарьюшка шла домой с чувством тихой подавленности, захороненной в сердце виноватости.
Над Белой Еланью сгасли сумеречные краски и отечно посинело небо.
Мать встретила Дарьюшку в сенях.
– Осподи, полуночница заявилась. Где была-то? Парнишку посылала к бабке Ефимии, тебя там не было.
– Купалась в Амыле.
– На ночь глядя? С ума сошла, – встревожилась мать, рослая, полная, с сонно подпухлыми глазами. – То ей тесно в доме, то гонит ее кто-то на Амыл. Места себе не сыщешь.
Квасом пропахшие сени опеленали сонным холодком. Хотелось пить, пить, чтоб залить огонь и стыд, разлитый по телу.
– Пьешь-то как, осподи! – стояла за спиною мать. – И все-то тебе не по нраву в родительском доме. Не в Дуню ли удалась? Та росла, оборони бог, до чего отчаянная. И бил ее отец, грешным делом, а ей все неймется, шалой.
– За что бил-то?
– За жадность ее. Всех парней готова была перевертеть, окаянная. Двойняшки вы у меня, а до чего разные, не приведи господь бог! Ту пришлось выдать замуж, и вот жалуется теперь – уйду, грит, от свово Кондратия. Не мужик, грит, а сухая ступа. В кого уродилась, ума не приложу!.. Заявилась вечор с прииска. Останусь дома, грит. Погоди же!.. Приедет отец, он ее проучит, лихорадку.
Мать прикоснулась к платью дочери.
– Платье-то отчего мокрехонько?
– Жарища такая… духота…
– Чудишь!
В горенке встретила Дуню. Такая же черноглазая, статная, успевшая нарядиться в Дарьюшкино городское платье и фильдекосовые чулки, она похаживала из угла в угол.
– Сестренка! Чертушечка! – кинулась Дуня на шею Дарьюшке. – Знаешь, чертушечка, убежала я от Кондратия!.. Взялся еще учить меня, увалень!.. Мало ему, лобастому дьякону, мово приданого!..
– Почему – дьякону?
– Истый дьякон.
