один. Правильно Платон сделал, что не стал никому жизнь портить! Если бы не я, жена моя встретила бы другого человека, который любил бы ее. А так, прошли годы… как талая вода. Верите, что я ни о чем не жалею? Не было в моей судьбе такой поры, которую я хотел бы вернуть! Кроме той моей юношеской влюбленности…
– Прокофий Константинович, а не было у моего деда какой-то сердечной тайны? Или какой-то стороны жизни, закрытой для всех, кроме вас?
Горин задумался. Ему всегда казалось, что несмотря на занятость, на увлеченность Платона своим делом, что-то его словно глодало изнутри…
– Насчет сердечных дел не в курсе, я уже сказал! А по поводу тайны… Не знаю, может, мне это только чудилось, но иногда Платон о чем-то задумывался, глубоко и напряженно…словно была у него внутри скрытая боль или тяжелая забота. У нас была договоренность: ни о чем друг друга не расспрашивать. Он молчал, и я молчал.
– Жаль.
– У человека есть право на тайну! – возразил Прокофий Константинович. – И это право нужно уважать! Вам ведь не понравится, если кто-то придет и начнет рыться в ваших личных вещах?
– Не понравится.
– То-то! А душа – это самое сокровенное, самое…интимное. В ней рыться и вовсе не положено! Если человек захочет, он сам вам ее откроет, а если не захочет – его право.
– Да, конечно…
Горин налил по третьей рюмке и предложил тост.
– Традиционно за женщин! Есть среди них редкие звезды… вот за них и выпьем! Чтобы на вашем земном пути появилась такая. Потому что в конечном итоге, все крутится вокруг этого! Даже планеты.
Юрий уже немного опьянел. Он подумал об Анне, и ему приятно было, что есть у него в сердце, за семью печатями, та самая звезда! Как это, оказывается, сладко осознавать. Это делает мужчину победителем, который получил главный приз, особое отличие, которое нельзя заслужить деньгами или умом… это признание в нем неких качеств, которые выше обычных мерок, к которым привыкли люди.
– У меня еще один вопрос, – заговорил он после некоторой паузы. – Не появилось ли в последние годы чего-нибудь странного в поведении дедушки?
– Странного?.. Пожалуй, только одно, – сильное беспокойство, нервозность, которую Платон Иванович от всех прятал. Даже от меня. Думаю, это и свело его в могилу.
– Вы никогда не спрашивали его, в чем дело?
– Один раз… Но он не захотел объяснять. Заговорил о смысле жизни, я уже не помню… что-то запутанное.
– Прокофий Константинович! – взмолился Юрий. – Вспомните! Это может оказаться важным… для меня. Вы даже не представляете, как!
– Ну… он говорил о каких-то долгах, которые нужно отдавать. Еще упоминал людей, которые требуют невозможного… Все. Это были общие фразы, – ничего конкретного. Я не разобрался, о чем идет речь, но переспрашивать не стал.
– Почему?
– Платон Иванович сильно нервничал, этот разговор был ему неприятен. Мы умели уважать друг друга, поэтому я не стал настаивать.
Горин налил в рюмки еще коньяка, предложил выпить за дружбу.
– Когда вы виделись в последний раз? – спросил Юрий, после того, как они выпили.
– Недели за две до смерти Платона. Он показался мне тогда расстроенным… Вы знаете, он предчувствовал свою кончину.
– У вас есть какие-то основания так думать, или это только ваше предположение?
Прокофий Константинович долго смотрел на свои руки, худые, с увеличенными подагрическими суставами. Наконец, он поднял глаза на молодого гостя.
– Я бы хотел, чтобы это было только предположение, но… Платон Иванович сам говорил мне об этом. Он жаловался на сердечную тоску, на то, как соскучился по своей незабвенной супруге. «Скоро уж мы встретимся!» – эту фразу он произнес несколько раз.
– А еще что-нибудь он говорил? – напрягся Юрий. – С чего бы деду заговаривать о смерти? Он был здоров, крепок, сердце его не беспокоило! Из врачей он признавал только стоматологов.
– Так и я удивился! Помню, даже сказал ему, что на него просто «накатило». Такое бывает, а потом пару дней или неделя пройдет, и как не бывало. А он стал мне возражать, доказывать, что точно конец его близок, что он сам чувствует, и что… Аграфена Семеновна его зовет к себе. И еще он говорил, что ничего не боится, никаких угроз, – а, дескать, жизнь ему надоела. Чего он в ней еще не видел? Все имел и все испытал! И богатства достиг, и свободы… и что все стало ему неинтересно! «Жалеть мне, Проша, не о чем и некого. Устал я землю топтать, суетиться. Покоя хочу». Так и сказал!
Юрий вышел от Горина в тяжелом раздумье. Как ни мало он смог узнать у дедушкиного друга, но одно ему стало ясно: Платону Ивановичу тоже угрожали, чего-то требовали. Интересно, дед знал, чего от него хотят, или терялся в догадках, как Юрий?
Господин Салахов вспомнил, какой неожиданной, совершенно непонятной оказалась для всех них кончина Платона Ивановича. Старик не приходил к ним несколько дней, отговаривался занятостью… И тут Юрия осенило. Дед приводил в порядок дела! Ведь после его «внезапной» смерти не было никакой неразберихи, – все оказалось определено, расписано, оформлено, назначено: что, кому, куда и как. Все фирмы еще за полгода до трагического события были переведены на Юрия. Правда, старший Салахов объяснял это тем, что устал и хочет отойти от дел, что вся эта суматоха и беготня не для него…
– Как мы бываем слепы и глухи к своим близким! – подумал Юрий. – Никому тогда не пришло в голову,
