Красмаше действовала группа вредителей-троцкистов, в которой главным являлся сын Троцкого.
В феврале 1937 года Сергей был доставлен в Красноярск, в июле ему были предъявлены обвинения в шпионаже, измене родине и контрреволюционной организованной диверсии. Фамилия Сергея была включена в «красноярский список» лиц, по делам которых требовалось на высшем уровне утвердить карательное решение. В список были включены 68 человек, из них 61 был отнесен к первой категории, то есть к ним предлагалось применить «высшую меру» — расстрел. 3 октября 1937 года Сталин, Молотов и Каганович завизировали этот список.[1328]
Двадцать девятого октября на закрытом судебном заседании выездной сессии Верховного суда СССР в Красноярске в течение 15 минут было рассмотрено дело Сергея Львовича Седова. На вопрос председателя, признает ли он себя виновным, прозвучал ответ: «Виновным себя не признаю». Вслед за этим был зачитан смертный приговор, который привели в исполнение этой же полночью.[1329] Так в большевистском застенке окончилась жизнь третьего ребенка Троцкого. В живых оставался только старший сын, который продолжал в Париже самоотверженную работу, но дни его также были сочтены.
Лев Давидович и Наталья Ивановна не имели никаких сведений о том, что происходит с младшим сыном после последнего адресованного матери письма, полученного в начале 1935 года. Но они понимали, что происходит недоброе. Записи в дневнике Троцкого в феврале — сентябре 1935 года свидетельствуют, как обеспокоены были родители. 2 апреля 1935 года сделана запись: «Если его действительно выслали, то исключительно по мотивам личной мести: политических оснований не могло быть!» На следующий день запись была еще более тревожной — Троцкий внес в дневник слова жены: «Они его (Сергея) ни в коем случае не вышлют, они будут пытать его, чтоб добиться чего-нибудь, а затем уничтожат». Судя по дальнейшим записям, тревога родителей не утихала.[1330]
В июльском номере «Бюллетеня оппозиции» появилось проникнутое болью письмо Н. И. Седовой, связанное с судьбой Сергея.[1331] Она рассказывала о его жизненном пути, выражая убежденность, что Сергей арестован, что Сталин в качестве орудия мести избрал на этот раз их младшего сына. Наталья Ивановна расширяла проблему, придавая ей общественное звучание, ибо «при молчании и безнаказанности мстительные действия Сталина могут скоро принять непоправимый характер». Каким глубоким было это предчувствие материнского сердца и отцовской прозорливости! Вскоре появилось еще одно письмо Натальи Ивановны, в котором она сообщала, что на протяжении последних месяцев посылала небольшие денежные суммы жене Сергея, чтобы облегчить ей, если возможно, помощь своему мужу. Однако 6 ноября Норвежский кредитный банк, через который направлялись переводы, известил, что «получатель не мог быть найден по указанному адресу», а это означает также арест жены Сергея.[1332]
Норвежское затворничество
В конце весны 1935 года у Троцкого возникли перспективы переезда в другую страну. Пришедшее к власти правительство Рабочей партии Норвегии объявило о верности принципу доброжелательного принятия на своей территории политических беженцев.
Троцкий согласился на переговоры французских единомышленников с норвежскими представителями. Правительство Норвегии пожелало на примере Троцкого продемонстрировать, что сохраняет верность своим декларациям, тем более что в стране не было организаций его сторонников — такая группа появится только в 1937 году.[1333]25 мая Лев Седов известил отца письмом, что «Крукс» может готовиться к отъезду. Имя «Крукс» Троцкий иногда использовал в качестве псевдонима, и в дневнике появилась запись: ««Праздник вечного новоселья», как говорил старик-рабочий в Алма-Ате».[1334]
Восьмого июня к Троцкому приехал Жан Хейженоорт, привезший, наконец, весть, что документы на право въезда в Норвегию Троцкий может получить в любой момент в Париже. Отъезд был назначен на следующий день. Правда, еще не было транзитной бельгийской визы (Троцкие должны были следовать пароходом из Антверпена), но на этот раз неожиданностей не предвиделось: правительство Бельгии понимало, как настоятельно французские власти стремятся избавиться от Троцкого, и не могло ставить палки в колеса.
«Наташа готовит обед и укладывает вещи, помогает мне собирать книги и рукописи, ухаживает за мной, — записал Троцкий 9 июня. — По крайней мере это отвлекает ее несколько от мыслей о Сереже и о будущем. Надо еще прибавить ко всему прочему, что мы остались без денег: я слишком много времени отдавал партийным делам, а последние два месяца болел и вообще плохо работал. В Норвегию мы приедем совершенно без средств… Но это все же наименьшая из забот».[1335]
В последний момент возникли новые опасения. Троцкому разрешили остановиться в Париже для получения документов только на день, но оказалось, что в консульстве Норвегии ничего не знают по этому поводу. Когда же А. Молинье связался со знакомым в Осло, тот сообщил, что документы еще не заверены. Вслед за этим возникли бурные объяснения с чиновниками Службы безопасности Франции. После торга Троцкому дали отсрочку, разрешив остаться в Париже на 48 часов.
Отсрочка была использована и в политических, и в личных целях. «Квартира почтенного доктора (Троцкий остановился в квартире доктора Розенталя, отца одного из своих французских сторонников, Жерара, юриста, который вел его французские дела.[1336] —
Троцкие встретились с внуком Севой, которого не видели два с половиной года. К этому времени ребенок, которого судьба бросала из одной страны в другую, окончательно позабыл русский язык. Живущий в настоящее время в столице Мексики, городе Мехико, в прошлом Всеволод, Сева, а ныне Эстебан Волков в разговоре с автором этой книги утверждал, что он не знал русского языка вообще, а общался с дедом по- французски.[1338] Видимо, Эстебан не читал дневник деда, в котором тот 20 июня 1935 года записал о нем: «К рус[ской] книге о трех толстяках, [1339] которую он прекрасно, запоем читал на Принкипо, он прикасался теперь с неприязнью (книга у него сохранилась), как к чему-то чужому и тревожному. Он посещает франц[узскую] школу, где мальчики называют его boch’ем[1340]».
В конце концов братья Молинье получили сообщение, что виза готова. В сопровождении французского полицейского Троцкий, Наталья и секретари отправились в Антверпен. На норвежском пароходе они двое с половиной суток добирались до Осло. Лев Давидович сошел на норвежский берег 16 июня 1935 года.
По требованию властей Троцкий поселился в двух часах пути от Осло. Следующие 18 месяцев он жил в доме публициста и члена парламента от Рабочей партии Конрада Кнудсена. И хотя здесь Троцкий написал книгу «Преданная революция» — одну из наиболее значительных работ, посвященных текущему положению в СССР (она будет рассмотрена в следующей главе), его влияние на европейское рабочее движение, которое и без того не было значительным, стало еще слабее.
Политические неудачи сопровождались новым ухудшением состояния здоровья. Последние четыре месяца 1935 года Троцкий провел в основном в постели, причем с 19 сентября по 10 октября находился в муниципальной больнице Осло. Лев Давидович все чаще задумывался о своем сложном жизненном пути, который нередко как бы стихийно вел его за собой, хотя Троцкий предпочел бы, чтобы он сам твердо и решительно владел своей судьбой и всеми ее поворотами. Свое плохое состояние здоровья Троцкий напрямую связывал с политическими неудачами. 27 декабря 1935 года он писал сыну Льву слова, обычно для него несвойственные: «Абсолютно необходимо, чтобы меня не тревожили по крайней мере четыре недели… Эта отвратительная ерунда не только лишает меня возможности справиться с более серьезными делами, но приводит меня к бессоннице, повышенной температуре и т. д.». [1341]
