вспоминал стихи и солдатские маршировки, иногда молился шепотом, иногда матерился. Была мысль вывести сержанта из себя, чтобы тот измолотил его до потери всех чувств. Он орал на выцветшего спецназовца и ругал его самыми черными ругательствами. Сержант сидел на стуле неподвижно и смотрел на Артема своими вареными глазами. Из-за этих глаз хорошее, в общем, лицо казалось страшным.
Он думал, что у него есть опыт. Ему случалось обмораживаться и разбиваться, была трещина в лодыжке и перелом предплечья, был скверный случай с взорвавшейся газовой горелкой… И всегда выход был только один: встань и иди. Как бы хреново тебе ни было — встань и иди. Боль — та цена, которой ты купишь себе жизнь.
Но как, черт побери, паршиво, когда никакой ценой ты себе жизнь не купишь. Как паршиво, когда нельзя встать и некуда идти. Как паршиво, когда знаешь, что дальше будет только хуже, и речь пойдет даже не о сроке сдачи: он уже сдался, и не об условиях: условия ставят они, и не о том, что ему удастся сохранить: ему ничего не удастся сохранить…
Наконец он снова впал в забытье и оставался там до тех пор, пока новая инъекция не вогнала его в химическое бодрствование.
Спецназовский капитан снова желал побеседовать.
«А все-таки, сволочь, не я тебя позвал, а сам ты прискакал».
— Энью, оставь нас вдвоем.
На этот раз капитан не предложил ему перебраться в кресло. Сел туда сам, закурил. Достал из кармана еще одну сигару — дешевую «Тихуану» с мундштуком.
— Будешь?
— Нет.
— Ладно, хватит выебываться.
— Я не выебываюсь, ублюдок. Я просто не курю.
В лицо Верещагину полетело что-то большое, зеленое и прямоугольно-крылатое. Он успел заслониться рукой. Предмет, которым в него швырнули, оказался легким и спокойно упал к ногам Артема, шевельнув страницами.
Папка-сшиватель. Досье под номером 197845 XD.
— Слушай, ты! — спецназовец чуть ли не наехал на него креслом. — Мне очень не нравится, что ты держишь меня за полного идиота. Представь себе, я догадался спуститься вниз и найти твое личное дело. Представь себе, я его прочитал.
Арт ждал вопроса.
— Допустим, я тебе поверил, — сказал Резун. — Допустим, ты — действительно обычный ротный из четвертого батальона горноегерской бригады. Обычными ротными мы не занимаемся, но в порядке исключения я тебя выслушаю. Когда ты вышел на контакт с Востоковым?
Артем следил за прихотливой игрой дымной пряди, рождающейся на красно-сером столбике пепла.
— Когда ты вышел на контакт с Востоковым?!
Тамара в «Пьеро» была одета в красное платье и серый жакет… Где она? Что с ней?
— Отвечай, скотина! Почему вдруг замолчал?
— Передумал…
У советского капитана были серые глаза, а рисунок радужной оболочки напоминал изморозь на стекле.
— Не самый подходящий момент, — сказал он. — Понимаешь ли, друг мой, я как раз решил выслушать тебя внимательно, и не стоит меня разочаровывать.
— Знаю. У тебя есть газорезка.
— Не в ней дело.
— И это знаю. Вы не занимаетесь простыми ротными. Если ты притащишь в Москву простого ротного, что с тобой будет?
— Ты что, меня пожалел? — Владимир засмеялся. — Ты себя пожалей!
— Оснований не вижу. Простой ротный отправится в лагерь для военнопленных.
— Вот тебе! — Резун продемонстрировал тот же жест, что и майор Лебедь. — Никакой ты не военнопленный, понял? Это — советская территория, а ты — изменник Родины, статья шестьдесят два, расстрел. Если тебя пожалеют — десять лет. А пожалеют тебя, если ты согласишься сотрудничать.
— Иди в жопу.
— Лучше не бросайся такими выражениями. Там, куда ты попадешь, тебя могут понять очень буквально.
— Хорошо, тогда иди во п…у.
Оплеуха отбросила бы его влево, если б не наручники.
— Я пытаюсь тебе помочь, — умело дозируя злость, сказал спецназовец. — А ты занимаешься показом своей крутости. Знаешь, как ломаются такие? С треском. Тебя выпотрошат как цыпленка, есть масса способов, и перебирать их будут, пока не найдут нужный. Но к тому времени ты будешь уже никакой. Полуидиот со сгнившим от всякой химии нутром, не говоря о прочем.
— Так что ж ты вокруг меня пляшешь вместо того, чтобы применить все эти безумно эффективные методы?
— Да потому что жалко мне тебя! Жалко мне дурака, которого втянули во все это, а потом вышвырнули, как использованный гондон.
— Жалко у пчелки в попке, товарищ капитан. Речь идет о твоих драгоценных погонах. Ты крутишься тут, пытаясь понять, что я такое, сколько стоит моя голова и не стоит ли она тех же десяти лет. Потому что обычному ротному, которого втянули, использовали и выбросили, полагалось бы уже подыхать от отчаяния и валяться у тебя в ногах. Но у людей разный запас прочности. Может, у меня он чуточку повыше? Или меня, как и тебя, научили разным таким штукам? Кто я такой — спецагент, валяющий дурака, или дурак, валяющий спецагента?
— Ты — просто дурак. Досье агентов выглядят иначе.
— Ага. Так выглядят досье простых ротных. Уж конечно, каждый простой ротный в Крыму может почти сутки морочить голову целой роте десантников. Каждый ротный имеет в своем распоряжении классного радиоспеца. У каждого крымского ротного на чердаке валяется краповый берет, чего уж там. Я — самый типичный капитан форсиз, типичнее некуда.
— Час назад ты пел по-другому.
— Час назад ты мне не верил.
— Я и сейчас тебе не верю, сволочь. Тебя взяли в дело, чтобы ты засыпался, попался, запел и впутал в это КГБ. Ты — обманка, пустышка, нулевой вариант. И молчишь ты только потому, что набиваешь себе цену, разве не так?
— Браво, маэстро! Значит, ты потерял вертолет ради того, чтобы захватить пустышку? Поздравляю с огромной победой! Да за пустышку тебе не то, что майора — полковника дадут!
Резун снова ударил его по лицу. На этот раз — для симметрии? — по левой щеке, так что он долбанулся головой о батарею. Носом опять пошла кровь.
Он почему-то засмеялся.
— Чего ржешь? — спросил Резун.
— Хоть ты… Иванов-седьмой… а дурак!
Спецназовский капитан оттолкнулся ногой от стены, отъехал в центр комнаты, положил руку на спинку стула, оперся на предплечье подбородком, закурил и задумался.
После третьей сигары капитан Владимир Резун принял решение.
Черт с ними, с майорскими погонами. В следующий раз.
В Москву пленник попасть не должен.
План действий, на удивление простой и изящный, был выработан быстро. Варламова в него лучшше не посвящать: еще решит рискнуть и связаться с этой фальшивкой. А если у него не выгорит, на кого он укажет как на главного виноватого? Отож.
Держать его в бессознательном состоянии. При наличии шприца из индивидуального пакета и бутылки «Смирнофф» сделать это было очень просто.
