больше не выберут.
Хасбулатов и Руцкой, явно не ожидавшие, что президент проявит твердость и опередит их, вместе со своим окружением предпочли начать
Начиная такое страшное дело, нужно знать, на что идешь. Подавлять подобный мятеж – долг и обязанность любой власти. Но, как видно из недавних высказываний Хасбулатова, давно покинувшего политическое поле, они не ожидали от Ельцина и Гайдара жестких действий и надеялись на безнаказанность.
С большим количеством оружия значительная часть депутатов заняла Белый дом и начала передел власти. Они прекратили своим решением полномочия Ельцина. Руцкой объявил себя исполняющим обязанности Президента России.
Третьего октября сторонники Руцкого и Макашова начали штурм телестудии «Останкино» и московской мэрии. Телепередачи из «Останкина» прекратились. На экране появился один из телеведущих и с ужасом в глазах сказал, что будет работать резервная студия, адрес которой он назвать не может.
В восемь вечера на телеэкране появился собранный и спокойный Егор Гайдар. Он призвал москвичей идти к Моссовету и Кремлю – защищать Москву от новых путчистов.
– Мариэ-этта! Я думаю, мы с тобой должны идти к Мос-сове-ету?..
Весьма далекий от рукопашных и прочих схваток, но обладающий замечательным умом, Аверинцев сразу оценил правильность действий Егора Гайдара. Вспоминает академик В. Васильев:
«…Живьем я его увидел в октябре 1993 года. С рупором на площади. Был клич, мы туда притащились, он там появился. Потом я оттуда ушел. Там сказали, что надо защищать боковые переулки, мы построились в отряд и пошли защищать какой-то боковой переулок. Я скептически к этому отношусь, потому что, если бы туда добрались приднестровские ребята, наши заградотряды выстояли бы секунды полторы».
Но мысль Гайдара была в другом – просто армия должна
Москва услышала Гайдара. Армия увидела, где и с кем в этот день москвичи.
Так Россия в грозный час еще раз призвала своего сына.
На телеэкране в это время неистовствовали главари мятежа. Пьяный Макашов матерился и требовал, чтоб все шли бить жидов и брать Кремль. Руцкой кричал по телефону летчикам: «Поднимайте самолеты! Летите бомбить Кремль!»
…. Я увидела поразительное зрелище.
Проезжая часть Тверской от Пушкинской до Моссовета была запружена. По призыву Гайдара народ шел семьями – отцы с сыновьями, весело, готовно…
Когда я возвращалась от Моссовета к метро – я шла против всего потока
Я вышла из метро «Савеловская» полпервого ночи и пошла к известному москвичам проходу между зданием «Огонька» и огромными типографиями «Правды» и «Комсомольской правды» (не знаю, что там сейчас). Я прошла в типографские дворы через турникет – он не охранялся. Полчаса я шла по огромным типографским дворам, повернула на 3-ю Тверскую-Ямскую, пересекла улицу Правды и подошла к зданию Российского Телевидения. 40 минут двигаясь в районе главнейших СМИ, после разгрома «Останкина», я не встретила ни одного милиционера! Город был сдан на милость мятежников. Шестиэтажное здание студии темнело всеми своими окнами, как в войну. Только два окошка едва светились – потом выяснилось, что это окошко генерального директора, где горела только настольная лампа, и студии, откуда шло вещание.
За запертыми воротами – около десятка насмерть перепуганных молодых милиционеров в касках. На лицах их было написано ясное сознание того, что идут последние часы их жизни. Ведь когда я звонила Лысенко и нарочито-бодро спросила его:
– Что – вас уже штурмуют? – он похоронным тоном ответил:
– Нет, но это вопрос ближайших часов.
И был рад, что я согласна к ним приехать.
…Двадцать минут где-то изучали мой паспорт, потом вышел майор и за руку повел меня по темным коридорам. Через 15 минут я была уже в прямом эфире, а через полчаса просила отвезти меня домой на машине, поскольку метро закрыто… Полтретьего ночи я выехала с улицы Правды. Все время, пока ехали через всю Москву – на юго-запад, к метро «Беляево», – я не отрывалась от окна, надеясь увидеть хоть одного милиционера. Не удалось. Столица России была пуста, ее никто не охранял.
В подвале мэрии, как позже стало известно, сидели чиновники под дулами пистолетов пьяных мятежников. Те обещали, если правительственные силы начнут штурм, – они их тут же пристрелят. Как напишет позже один из заместителей мэра: «Я понял, что теперь от меня ничего не зависит, и полностью успокоился».
…Я останавливаюсь на фактах собственной биографии только для того, чтобы сообщить то, что я видела в ту ночь собственными глазами: милиция сдала столицу России мятежникам (в причины я не вхожу). Повторю – президенту оставалось надеяться только на армию.
Белый дом был напичкан оружием. Потому его обстрел никак нельзя назвать неадекватной мерой. Ни один депутат не был даже поцарапан осколком. Их препроводили за решетку живыми и невредимыми. Поэтому выражение «расстрел парламента» пущено в ход людьми, не имеющими ни совести, ни ума.
У автора этой книги нет теплых чувств к бывшему министру обороны России генералу Павлу Грачеву. Но с одной его фразой нельзя не согласиться. Пятого октября, на телеэкране, стоя в окружении военных, слегка раскачиваясь с пятки на носок, генерал сказал с законной, как говорят в таких случаях, гордостью:
– Третьего октября в России начиналась гражданская война. Четвертого октября армия ее остановила.
Она смогла это сделать
Егор Тимурович рассказывал близким, что именно тогда он впервые в жизни испытал самый настоящий страх – когда увидел прекрасные, одухотворенные лица людей своего слоя, интеллектуалов, и понял, что все они могут погибнуть – по его вине… Но поступить иначе не мог.
От их семьи к Моссовету пришли тогда четверо мужчин – Егор Гайдар, его старший брат по матери Никита Бажов, сын Никиты Бажова Максим, Тимур Гайдар. С ними просился старший сын Егора четырнадцатилетний Петр, живший в доме бабушки и дедушки. Тимур Аркадьевич сказал ему строго:
– Ты что? На кого же мы оставим женщин?
И до утра Ариадна Павловна и Мария Стругацкая с замиранием сердца ждали известий.
С тех пор постоянно воспроизводится миф о тысячах погибших. Он опровергается одним вопросом: где их матери? В первые, да и последующие дни после подавления мятежа сколько угодно газет и радиостанций обнародовали бы вопрос матери: «Где мой сын, ушедший к Белому дому и не вернувшийся?» Но таких выступлений не было. А ни одна мать не стала бы молчать.