– Полтора года назад я был далеко.
– Где? - тихо спросила девушка.
– В окрестностях Сатурна, - ответил я так же тихо.
Девушка побледнела. Не знаю, почему она так побледнела. Вся краска отлила с ее лица. Затем она повернулась и пошла. Шла, не оглядываясь и не спеша, словно в темноте. Она, наверно, подумала, что я сошел с ума. Я не хотел и не мог вдаваться в подробности. Для этого еще не пришло время. Но как мне хотелось крикнуть ей вслед: 'Вернись! Не уходи! Я ведь не сказал самого главного'.
Нет, о самом главном не могло быть и речи.
Придя к себе в номер, я долго ходил из угла в угол. Значит, существует мой двойник? Девушка ведь не сомневалась в том, что она меня знала. Глупое положение. Чертовски глупое, идиотское. Что же делать? Посвятить девушку в свою тайну? Я не имею права. Придет время, когда она узнает, кто я. Но это время придет не скоро. Да если бы я и признался, разве она поверила бы мне? Мое признание могло ее убить. Она подумала бы, что ее любимый сошел с ума, Странно другое, что совпало не только имя, но и внешность. Чужое имя я мог присвоить, сам не ведая о том. Николай Ларионов,. Их на Земле может оказаться не один десяток. Но мое неземное лицо оказалось очень похожим на одно из земных лиц. Вот это действительно загадочно и необъяснимо.
На стене афиша. Она извещает, что сегодня состоится публичная лекция; 'Разумное существо других планет'.
Я как раз иду на эту лекцию. Зачем? Уж не для того ли, чтобы уличить лектора в невежестве? Нет. Мне просто хочется сличить фантазию с действительностью, выдумку с фактом. И, кроме того, еще раз испытать заманчивое и сильное чувство искушения, с которым придется бороться, напрягая всю волю. А вдруг я не выдержу испытания, встану и скажу:
– Вы ошибаетесь, дорогой профессор. Разумное существо других планет вовсе не обязательно должно выглядеть морфологическим монстром.
– А какие у вас доказательства, молодой человек? - спросит лектор, насмешливо улыбаясь.
– Какие доказательства? Ну хотя бы я сам. Надеюсь, вы не откажете мне в разумности? А я родился не на Земле.
Нет, несмотря на более чем солидный возраст и завидный опыт, во мне много юношеского тщеславия. Не оно ли и ведет меня на эту лекцию?
Актовый зал набит до отказа. Мне с большим трудом удалось найти свободное место. Слева сидит восьмидесятилетний старик, справа - студентка. Старик гладит бороду патриарха и бросает на меня снисходительный взгляд. А я не говорю, только думаю: 'Э, дедушка, ты моложе меня на несколько сот лет - и не гордись своей патриаршей бородой'.
В глазах студентки нетерпеливое желание проникнуть в неведомое.
– Вас, видно, очень интересуют далекие миры? - спрашиваю я студентку.
– А вас?
– Нет. Меня больше интересует наша интеллигентная старушка Земля.
– Для чего же вы пришли на эту лекцию?
– Для того чтобы еще больше любить нашу обаятельную старушку. А вы?
– Мне хочется узнать что-нибудь о разумных существах других планет.
– Понятно. Сейчас нам о них расскажут.
Лектор уже на трибуне. У него умное, но недоброе лицо, скорей лицо актера, чем ученого. А на лице то особое, свойственное только актерам выражение значительности и уверенности в себе, которое я не раз наблюдал и на Земле, и у себя на Дильнее. Говорил он со щегольством, играя дикцией. А в голосе, в том, как он произносил слова, был оттенок лени и скрытой усталости, словно космос и проблема (с ней он был давно на 'ты') чуточку приелись ему, как приелась актеру чужая жизнь, которую он изображал в сотый или.тысячный раз на одной и той же сцене.
Он говорил о биополимерах и о том, что Вселенная любит повторять и повторяться хотя бы потому, что в ее распоряжении так много времени и пространства. Это замечание свидетельствовало о том, что он, лектор, не хотел подогревать себя и своих слушателей наивным энтузиазмом, а хотел дать понять, что, заинтересовавшись сутью проблемы, придется иметь дело с монотонностью бесконечности… Слово 'бесконечность' он произнес так изящно и легко, словно интонацией хотел изменить, сделать более ручным и приемлемым его страшноватый смысл. Это произвело сильное впечатление не только на восьмидесятилетнего старца и на студентку, но, не скрываю, даже на меня, имевшего о бесконечности куда более конкретное представление, чем сам лектор.
'Ничего не скажешь, талант, - подумал я. - Но все-таки о разумных существах других планет ты, дорогой, знаешь не намного больше этого доверчивого старца'.
И сразу же был наказан за эту не слишком почтительную мысль, наказан как мальчишка. Лектор как бы невзначай произнес странное, бесконечно знакомое и невозможное здесь на Земле слово. Он тихо, почти переходя на шепот, обозначил его голосом;
– Дильнея.
Мне вдруг стало душно, словно все это произошло не наяву, а во сне. Не мог он произнести это слово. На Земле ни единая душа не знает о существовании Дильнеи, кроме меня и кусочка бесформенного вещества, спрятанного в футляр. Очевидно, мне пригрезилось. Я наклоняюсь в студентке и спрашиваю ее:
– Он говорил о Дильнее?
Она морщится.
– Вы мне мешаете слушать…
– Извините… Говорил он или не говорил?
– О чем?
– О планете Дильнее?
– Не говорил.
Тогда я поворачиваюсь к старцу. Он плохо слышит. Я чуть ли не кричу в его заросшее сизым пухом ухо:
– Говорил ли он о Дильнее?
– Говорил, - отвечает старец, почему-то усмехаясь.
'Ну, нет! - подумал я. - Ты это зря! Студентка права, он этого не говорил'.
Лектор, играя голосом, снова заводит речь о полимерах, о нуклеиновых кислотах и той химической 'памяти', которая лежит в основе организации всех живых существ.
У него не только голос, но и руки артиста. Держа мел в длинных пальцах, он пишет на доске формулу, чтобы с помощью условных и бесстрастных математических знаков, более точных и независимых от нашего 'я', чем слова, приобщить слушателей к вещественной сущности жизни…
Я думаю, почти шепчу про себя: 'Э, твои знания о деятельности живой клетки, твои сведения о молекулярной 'памяти' устарели, голубчик, почти на пятьсот лет'. И снова он наказывает меня за мою дерзость. Уж не телепат ли он, умеющий читать мысли на расстоянии? Он снова произносит слово, невозможное в его устах. Он говорит:
– Дильнея.
Я снова спрашиваю девушку:
– Говорил он о Дильнее?
Она изумленно смотрит на меня. Потом отвечает сердито:
– Лучше послушаем то, что говорит лектор.
– Послушаем.
Я слушаю внимательно. Опять зады, столетние зады биофизики и биохимии. Я говорю себе: 'Ларвеф, какая муха сегодня тебя укусила? Не виновата же Земля, что жизнь на ней моложе, чем на Дильнее? Сиди, терпи и слушай, коли пришел'.
Я гляжу на трибуну, и мне становится не по себе. Лектор, сделав непредвиденную мною паузу, смотрит на меня. Смотрит и усмехается. В его усмешечке есть нечто загадочное, и слова, которые он затем произносит интимно, негромко, но отчетливо, обращаясь словно не к залу, а только ко мне одному, подтверждают мои сомнения.
