все.
Анна Федоровна как всегда отрапортовала, что спала как белуга. Надя с преувеличенным интересом попыталась выяснить у Вольта, спят ли белуги, но то было забавно пару дней назад в другом настроении, а сейчас Вольт только отмахнулся. А она все старалась быть оживленной, спрашивала, где же симпатичный Константин Иванович, который так смешно показывал свой способ ухаживать — загребущим движением.
— Уехал на юношеский кубок, — коротко объяснил Вольт.
И снова прочно замолчал.
Наверное, наступит когда-нибудь прогресс и в любовных отношениях. Так вот первым его достижением должно быть умение не навязываться! Люди научатся чутко улавливать малейшее отчуждение — и отходить. Без упреков, без слез.
Когда, прыгнув в воду, он включил свой автоматический кроль, как и обычно в последнее время, от нагрузки заболело сердце. Или от вчерашних переживаний? Нет, ведь и раньше болело — значит, от нагрузки. От перетренировки. Может быть, полезно было бы ему отдохнуть, но нельзя: все станут спрашивать, почему он не плавает, и первая — Надя, а невозможно же признаться, что болит сердце: стыдно: Выходит, надо плыть и плыть, а сердце пусть себе болит. Он старался отвлечься, думал о работе, которая предстоит сегодня — насколько позволит празднование крамеровского дня рождения, — об истории с Веринькой, и заставлял себя не обращать внимания на боль. И на Надин голубой купальник не обращать внимания, хотя та изменила привычке и плавала не по соседней дорожке, а по той же, что и он. Неужели не понимает, как это тягостно, когда такая навязчивость?!
Полностью отплавав свое — чтобы никто и заподозрить не смел в нем боли или слабости! — Вольт поторопился одеться, и все-таки Надя уже ждала его у контроля. Потому ушли вместе, напутствуемые Анной Федоровной, вместе сели в Стефу. Вольт не собирался развлекать публику семейными объяснениями.
Уже переехали Загородный, когда он спросил:
— Тебя куда подвезти? Может, до метро? К тебе до самого Васильевского мне некогда.
Надя выкрикнула — Вольт и не помнит, чтобы она когда-нибудь кричала:
— Домой мне! К нам домой!
Наверное, труднее было бы ее гнать, если бы она тихо плакала. Хотя женские слезы — обычное притворство. А от крика сразу вернулось вчерашнее чувство тесноты рядом с Надей.
— Нет, наши дома разные. Хорошо, что сохранился твой на Васильевском. Так что давай дальше врозь.
— Да ты хоть помнишь, из-за чего вчера полез на стенку?!
Ну вот: «Полез на стенку». Обыкновенный скандал. А вчерашнее чувство тесноты росло, грозило дойти до той стадии, когда он способен был только тупо твердить три слова. Нужно скорей кончать объяснение — любым способом! И он сказал резко, сознавая жестокость своих слов:
— Из-за того, что я решил жениться на другой! Вполне понятная ей банальность.
И Надя сразу ссутулилась, тихо заплакала. Да, это она поняла. Что ж, он и вправду снова женится, наверное, — когда-нибудь…
На Невском у метро она молча вышла. Вольт ожидал услышать что-нибудь вроде: «Желаю счастья с молодой женой!» — но нет. Надя вышла — и ее маленькая фигурка сразу потерялась среди спешащих утренних прохожих. Смогла ли она распрямиться, выдержать свою всегдашнюю легкую походку гимнастки, чтобы никто ни о чем не догадался?..
Когда-то с этого началось их знакомство: с того, что Вольт заметил Надю в толпе — по легкой походке. Но заметил не он один, какой-то пьяный за спиной объявил громко: «Во походочка! Все отдай — не жалко!» Надя обернулась и засмеялась. На ней были красные брюки, и она была как раздвоенная морковка…
Надина фигурка потерялась в толпе, и снова сделалось ее жалко. Так жалко — хуже, чем вчера. Потому что вчера где-то в глубине души казалось, что происходящее — немного игра. Жестокая игра. А сегодня поразила необратимость реальности. На самом деле Надя больше не жена; на самом деле не будет больше тыкаться носом в спину… Так жалко — до боли. До боли в сердце. Странно: сила любви к ней никогда не достигала силы теперешней жалости.
Может быть, не упусти он минуту, выскочил бы, попытался догнать… Но он остался сидеть, он напоминал себе, что надо пройти и через боль — раз им суждено расстаться, раз оба это знают, а Надя знала с самого начала, еще раньше, чем он.
Газеты из ящика были украдены. Опять! На этот раз Вольт преисполнился тяжелой ненависти к неизвестному вору. Ну откуда берутся такие сволочи?! И наверняка этот подонок ужасно доволен, что у него всегда свежие газеты, что нашлись дураки, которых можно без конца обворовывать… Поймать бы наконец!
А дома и Перс, и матушка еще спали. Из распахнутой маминой двери слышался двойной храп. Но ведь проснутся и увидят, что нет Нади. Придется сегодня же вечером объявить о разрыве, о разводе… Снова приступ жалости к Наде, снова пришлось напомнить себе, что разрыв их неизбежен, что Надя знала с самого начала — и поэтому, наверное, так и осталась чужой со своими жалкими суевериями. Скорей бы пройти сквозь это, пережить…
Вольт уже позавтракал и стоял одетый, когда зазвонил телефон. Он поспешно прикрыл дверь в мамину комнату и снял трубку.
— Вольт Платоныч? С вами говорит Сергей Георгиевич, отец Максимки. Элеонора Петровна сказала, что я могу вам позвонить.
Интонация неуверенная, просительная.
— Да-да, конечно.
— Так вот, как бы нам…
— Надо мне посмотреть на вашего сына. Вы где живете?
— На Петроградской, в конце Кировского. Очень легко ехать, все автобусы! И метро рядом!
Как будто, если бы не легко ехать, то и не поехал бы. Даже неловко слушать. Может быть, от неловкости Вольт ответил несколько надменно:
— Неважно, я на машине.
И сразу сам почувствовал неприятную надменность в своем голосе. Но отец Максимки (как его? — опять с первого раза не запомнил имя-отчество) не расслышал надменности в голосе, или считал, что некоторая надменность естественна для знаменитого специалиста, и подхватил радостно:
— Тем более, тем более! А найти легко: вход с парадного. Лифт.
Вольт подумал, что удобнее всего заехать по пути в институт: Песочная набережная совсем рядом с Кировским.
— Давайте сегодня в двенадцать. Кто-нибудь будет дома?
— Жена! Она не работает из-за… из-за этого.
— Хорошо, значит, в двенадцать. Или в половине первого.
Ведь не знаешь точно, когда освободишься в клинике.
— Пожалуйста! Конечно! Жена будет ждать! Так радуется, будто от приезда Вольта сын сразу
встанет на ноги и пойдет. А ведь, скорее всего, придется разочаровать. Но радовался предстоящему визиту и сам Вольт: после пережитой боли особенно ценен был этот звонок, лишнее доказательство, что он нужен, что остается в его жизни главное! Пациенты тоже иногда помогают врачу.
По дороге в клинику он по привычке посматривал на номера встречных машин, но заметил только один по-лусчастливый, как он называл про себя: 62–26.
В ординаторской Вольт снова не застал Якова Ильича. Подумал было, что тот на каком-нибудь совещании, как и вчера, но оказалось, что Яков Ильич заболел.
— Не просто грипп, что-то серьезное, — приглушив голос, сообщила между затяжками Элла Дмитриевна. — Кажется, кладут на обследование, понимаете — куда? Он знал, что его кладут, но ничего нам не говорил до последнего дня.
Ее лицо просмоленной Венеры было печально-торжественным.
Но Вольт ответил непримиримо:
— Он сам всю жизнь этого добивался. Курил — вот и докурился.
