газетзх, какой он образцовый водитель и как пассажиры ему благодарны за настоящие экскурсии по маршруту, — Филипп однажды проехал в отцовском троллейбусе, так всю дорогу маялся от стыда. Динамик не умолкал ни на минуту: «Кому в ТЮЗ, выходить сейчас у Витебского вокзала и пройти квартал вперед. Новое здание ТЮЗа построено на территории бывшего Семеновского плаца, где были казнены народовольцы. Позднее там же находился ипподром. От Витебского вокзала отходят электрички до Пушкина, бывшего Царского Села, эта железная дорога была первой в России…» И так далее. Ну нельзя же так! Кому-то хочется подумать, кому-то поухаживать за спутницей — а тут эта непрошеная экскурсия. Филипп, конечно, ничего не сказал отцу — тот убежден, что водит троллейбус образцово-показательно, что все водители должны ему подражать, а если не подражают, то либо от лености, либо по невежеству, и многочисленные почетные грамоты, равно как и упоминания в газетах поддерживают его в этом заблуждении. Да, Филипп ничего не сказал отцу, просто, завидев в другой раз троллейбус 1515 — кстати, и ходит он по 15-му маршруту, — пропускал и садился в следующий. Тем более что до Пяти углов довозят и тройка, и восьмерка, так что долго ждать не приходится. Можно себе представить, чего только не рассказывает отец пассажирам про родные Пять углов! Филипп тогда не услышал: сошел на остановку раньше.
Николай Акимыч восседал во главе стола, похожий на языческого бога плодородия и изобилия: мощный, красный, живот выпирает вперед на полметра — следствие вечной сидячей работы. Когда-то Филипп заговаривал о пользе физкультуры, о диете, но у отца на такие разговоры ответ один: «Квадратная жизнь». Что он под этим имеет в виду — непонятно. То ли теперешняя его жизнь — квадратная, и тем самым вполне его устраивает, то ли, наоборот, квадратная жизнь у тех, кто изводит себя диетами и физкультурами, и потому он ни в коем случае им не завидует. Когда речь идет не об истории улиц или домов, отец часто выражается туманно. Итак, он восседал во главе стола и, кажется, собирался беспрерывно говорить один — благо улиц в Ленинграде много, а домов еще больше.
Но Филипп и сам имел, что рассказать, да и гости пришли, чтобы общаться с ним, а не выслушивать нескончаемые застольные экскурсии старого троллейбусника. И перед женой Филиппу всегда неловко за чересчур разговорившегося отца. За отца неловко, а за себя прямо стыдно, ведь Ксана уже сколько раз повторяла: «Ты до сих пор перед отцом как маленький, даже странно — ведь сорок лет человеку! То есть все правильно: мужчины всю жизнь как мальчишки». Обычное ее противоречие: «Даже странно — то есть все правильно», — Ксана хотя и не проходила в своем хореографическом училище диалектику, всегда в одной фразе умудряется сама себе противоречить. А что ему еще не совсем сорок, дела не меняет: не совсем, но скоро… скоро…
И, пожалуй, правда, что Филипп до сих пор чувствует себя перед отцом не совсем взрослым. Ведь позвал друзей именно сегодня, потому что знал, что у отца вечерняя смена, чтобы посидеть и поговорить нестесненно. А Николай Акимыч взял да и поменялся неожиданно сменами с напарником — и вот восседает на своем председательском месте.
Ксана оглядела стол, удостоверилась, что все сидят праздно, никто не интересуется многочисленными закусками, лениво расковырянными, чуть тронутыми, — гостей всего трое, а наготовила Ксана, по обыкновению, на десятерых, — и спросила совсем тихо у Филиппа:
— Ну что, нести мясо?
Спросила тихо, но все равно как бы заглушила мощный бас Николая Акимыча — все услышали.
— Это недобросовестно! — закричал маленький Степа Гололобов. В оркестре он бесспорный первый флейтист, но за миниатюрность его называют флейтой-пикколо. — Это недобросовестно, надо было предупреждать при входе! Куда я теперь вмещу!
— А я вмещу! — твердо сказала Лида Пузанова. — У меня железное правило: в гостях все вмещать.
Фамилии чаще соответствуют облику и характеру их носителей, чем это принято думать, так что классицисты с их Стародумами и Простаковыми не так уж наивны. Вот и Лида — впрочем, у певиц часто предрасположенность к полноте.
— Да, вмещу! — с некоторым даже вызовом повторила Лида.
— И дома потом экономия, — подхватил ее муж, Ваня Корелли.
Его-то фамилия как раз совершенно ему не соответствует, ибо человек Ваня совершенно русский, вплоть до есенинских кудрей — хоть сейчас на картинку, а итальянскими фамилиями, говорят, наделял своих крепостных музыкантов какой-то граф или князь, которому принадлежал и предок Вани.
Рыжа, собака, до сих пор тихо лежавшая у дверей — там слегка поддувает и потому прохладнее, а ей всегда жарко в ее рыжей шубе, — при слове «мясо» подошла и вежливо положила голову Ксане на колени.
— Вот кто будет есть мясо! Собаченька будет есть мясо! Да, скажи, не напомнишь о себе, так и не получишь. Нет, скажи, обо мне здесь не забывают.
Так да или нет? — удивился Степа Гололобов, не совсем привыкший к Ксаниной доморощенной диалектике.
И да, и нет, — с удовольствием объяснил Филипп.
— И да, и нет; или ни да, ни нет, каждый понимает по-всякому, — подтвердила Ксана.
Ей кажется, что стоит наговорить побольше слов, и смысл в них появится сам собой.
— Кинуля у нас всегда была многогранна, — сказала Лида. — Мы же с ней пять лет в одной комнате. Спросишь: «Кинуля, будешь вставать?» — «Да, то есть еще посплю».
Ксана встала, осторожно отодвинула Рыжу,
— Пусти, собаченька, сейчас будет тебе мясо, хотя со стола и не полагается. Значит, несу. Кто может — съест, кто не может — тоже съест. Поможешь мне, ладно? — кивнула она Филиппу. — Горшок получился тяжелый. Надо было в латке делать, которая с ручками, чтобы нести, а я в горшке. Зато глина, никаких окисей, никакой химии. Хотя все равно мы сейчас живем в сплошной химии.
Опять диалектика. Пора бы привыкнуть, а Филипп каждый раз вздрагивает.
Едва они вышли в коридор, Ксана сообщила:
— Взмокла вся в комнате, сейчас в коридоре и просквозит. Надо было надеть свитер, да что толку — под ним только скорей взмокнешь.
Ксана и в самом деле чаще простужена, чем здорова, у нее хронический бронхит, — но тогда надо лечиться, а она толком не лечится, вечно стоит на сквозняках, выскакивает на холодную лестницу неодетой, зато неизменно сообщает, когда взмокла, когда ее продуло.
До кухни идти далеко — богатым петербургским квартирам присущи были не только сорокаметровые столовые, но и длиннейшие коридоры. Филипп с отцом и Ксаиой занимают две комнаты в самом начале квартиры, двери к ним прямо из прихожей, а дальше коридор, в который выходят еще три двери, и за каждой дверью большая комната, так что до кухни шестьдесят шагов, как при всяком удобном случае сообщала мать Филиппа, пока еще была жива, — впрочем, постоянный моцион не предохранил ее от какой-то окостеняющей позвоночник болезни, хотя и утверждают врачи, что болезнь эта чаще возникает при недостатке движения. Когда болезнь уже угрожающе развилась, матери трудно давались эти шестьдесят шагов, но она упрямо вышагивала туда и назад, туда и назад, никому не передоверяя своих домашних обязанностей…
Первая из трех комнат сейчас пустовала, живший в ней сосед месяца три назад умер, полгода не дотянув до девяноста лет. Родители его до революции занимали всю квартиру — отец покойного соседа был гомеопатом. Сам сосед унаследовал родительскую специальность, но не квартиру: сначала у него изъяли две комнаты, потом еще одну, еще — и доживал он один в бывшей тридцатиметровой гостиной, переполненной остатками гарнитуров, старинными книгами, не вмещающимися в единственный сохранившийся книжный шкаф, картинами в тяжелых музейных рамах, висящими по стенам и стоящими по углам на правах мебели. Ксана часто поминает соседа; гомеопатическими советами она пользовалась, правда, без особого успеха, но все равно прониклась убежденностью в его мудрости. А Филипп не проникся, самого соседа вспоминает редко, но, проходя по коридору, каждый раз думает о том, что ведь кто-то эту комнату займет, вселится, хотя комната нужна их семье, ему…
В следующей живет соседка Вероника Васильевна с мужем, кандидатом каких-то наук. Она вышла за своего кандидата недавно, успев однажды овдоветь и дважды развестись, и похоже, только с четвертой попытки обрела свой идеал; знакомя с новым мужем своих старых знакомых (это часто происходит в
