троллейбусных, ни автобусных маршрутов; но после смерти Аси прежние смешные ее страхи стали как бы нерушимыми заповедями… Так что пусть ездит в своем «Москвиче» Никита Пашкин, а Николай Акимыч обойдется — ночью на развозке, днем городским транспортом, чаще всего ребята из своего же парка и подбросят.
Никита живет на улице Плеханова, потому для него подкинуть Николая Акимыча почти и не крюк, да иначе Никита и не пригласил бы, будь они хоть какие старые приятели.
— Ты говоришь, Акимыч… Да всякому приятно, чтобы доказать, что ты не лучше других. Почему вот такое первое ругательство: «Больно ты умный!»? Это ж должно в похвалу, что ты умный, а на самом деле — ругательство. А ты удивляешься.
Николай Акимыч всей душой впитывал утешения Никиты: действительно, завидуют, а как понять иначе? А что «больно ты умный» — ругательство, он и сам всегда удивляется. Но не хотелось показывать явно, что утешительно слушать сочувствия Никиты, стыдно это — раскисать от утешений, и Николай Акимыч нарочно заговорил о другом:
— А ты помнишь, что вчера была годовщина наша?
— Какая еще — наша? Годовщины свадьбы бывают, так мы не вместе женились.
Какая! День ленинградского троллейбуса. Годовщина, как пустили первый маршрут.
Надо же! Ты что же, отмечал, Акимыч?
— А что, можно и отметить. Вот как ровно полвека исполнится, золотой юбилей, обязательно отмечу. В газету напишу.
— Давай-давай. А ты удивляешься, Акимыч, что наш к тебе придрался. Он — директор, а ты хочешь быть его умней, ты статьи пишешь, а он — нет. Как же ему не доказывать, что ты все равно говно со' всеми своими статьями!.. Вот твои Пять углов, приехали. Про них-то уж все знаешь, да? Когда и что. Годовщину каждого угла.
— Еще бы не знать, когда в собственную нашу квартиру снаряд залетел в сорок втором. Не грех тоже и отметить в годовщину. Что никого не убило.
— Давай, празднуй свой снаряд!
Интересное дело: тогда этот снаряд — беда, а теперь вспоминается как бы и с гордостью. Осколок остался — самая дорогая память, и не подходит для этого осколка дешевое слово «сувенир». Неполная была биография без того снаряда.
Высадив Николая Акимыча, Никита резко взял с места, как будто с облегчением. Не в смысле, что теперь и правда его «Москвичу» везти на сто килограммов меньше, а что отделался от непрошеного лектора. А может, не надо быть непрошеным? Николай Акимыч подумал об этом впервые. Когда его приглашают прочитать лекцию от Клуба знатоков — это одно, народ специально собирается послушать, а когда в троллейбусе, когда в раздевалке… Но ведь столько благодарностей!
Если бы не застарелый Асин навязчивый страх, работал бы Николай Акимыч сейчас на автобусе и мог бы попроситься на экскурсионный. А троллейбусных экскурсий нет. Но почему бы не завести и троллейбусные?!
Николай Акимыч сразу и понял — почему. Потому что троллейбус привязан к контактному проводу, который так успокаивающе действовал на Асю, и провода эти не протянуты по многим самым красивым ленинградским местам — по набережным, прежде всего. Единственный короткий отрезок по Университетской. А что за экскурсия по Ленинграду без набережных?! Да, Николай Акимыч сразу понял, почему не нужны троллейбусные экскурсии, но не хотел соглашаться с собой. Ведь если бы все-таки открылись такие экскурсии, то вышло бы по его предложению, по идее, как говорит внук Федька, а что может быть замечательнее, когда что-то делается по твоей идее?! И насколько интереснее водить экскурсионный троллейбус, чем крутиться по маршруту. И насколько культурнее: никаких толп на остановках, никаких выломанных дверей! Устроить бы и Николай Николаича возить экскурсии, чтобы больше никаких травм, чтобы не скрипел и не стонал под напором толпы. А насчет набережных — можно, например, протянуть провода хотя бы от проспекта Чернышевского до моста Лейтенанта Шмидта — и охватишь всю панораму Невы, Протянуть специально для экскурсионных машин. А окупится за счет экономии бензина, да и воздух чище: посмотреть на эти «Икарусы» — дым от них, как от паровозов!
Проходя мимо фотосалона, который недавно появился в соседнем доме, Николай Акимыч вдруг с ревностью подумал, что новый фотограф наверняка хвастается перед друзьями, что салон его в том же самом доме, где когда-то жил Рубинштейн. Композитор. Тот самый, что написал «Демона». С ревностью, потому что это неправда. Мемориальная доска на самом деле висит на этом доме, но висит неправильно, это ему когда-то объяснил покойный Леонид Полуэктович. Когда-то нынешний их дом имел номер 38, но потом нумерация сдвинулась на один дом, и доску про Рубинштейна по ошибке повесили на современный дом 38. Леонид Полуэктович показывал старую гомеопатическую книгу, принадлежавшую его отцу, на которой стоял штамп: «Д-р П. Э. Розенблат, Троицкая, 38». Николай Акимыч сразу вообразил, как будет приятно жить в доме с доской, уговаривал Леонида Полуэктовича пойти со своей доказательной книгой в архитектурное управление или куда полагается, но старик отказался: он боялся, что могут устроить музей- квартиру Рубинштейна вроде той, что сделали тут же недалеко на Загородном в честь Римского-Корсакова, а для музея начнут делать капитальный ремонт, Леонида Полуэктовича выселят из квартиры, в которой он живет с рождения, и он не переживет такой перемены. Николаю Акимычу было дасадно, но переупрямить старика невозможно. Но что, если теперь исправить адрес Рубинштейна и перенести доску? Вот и еще одна идея Но сначала бы устроить троллейбусные экскурсии — ведь эта идея полностью принадлежит Николаю Акимычу, а про Рубинштейна подсказал когда-то старый гомеопат.
С идеей об экскурсиях надо идти на Зодчего Росси, в управление. И не потому даже, что директор парка теперь стал бы возражать просто назло Николаю Акимычу. Нет, он слишком мелкая сошка, директор парка, чтобы решать такой вопрос. Да и приятно лишний раз пойти в управление, убедиться, что Николая Акимыча там ценят и уважают. Приятно просто пройтись по Зодчего Росси — где еще такой ансамбль, в каком городе? Многие, кто ходит часто или каждый день мимо всемирных шедевров, перестают их замечать, им что Зодчего Росси, что какая-нибудь безликая улица Шкапина, а Николай Акимыч всегда помнит и чувствует, по каким плитам ступает его нога. Сейчас везде асфальт, но если выражаться поэтически — плиты! А Макар Хромаев, хоть и нацелился стать знаменитым поэтом, чувствует ли, что ступает по плитам?! Не чувствует, а то бы написал об этом. Или Ксана. Сама рассказывала со смехом, как в детстве узнала, что есть такое училище — хореографическое, услышала от кого-то, но не расслышала, что оно на улице Зодчего Росси, не знала она тогда, что такое «зодчий», кто такой «Росси», и потому, когда сама отправилась искать по городу училище, то спрашивала у прохожих: «А где улица Заячьей Рощи?» Вроде бы смешно, но есть вещи, над которыми не надо смеяться. И стыдно даже и в четвертом классе, даже и в детдоме не знать про зодчего Росси — ведь в Ленинграде детдом, а не где-то в тьмутаракани. Но если уж когда-то не знала, когда-то перековеркала Зодчего Росси в Заячью Рощу — то зачем вспоминать, зачем хвастать этим? Николаю Акимычу не понять. Многое Николаю Акимычу непонятно в Филиппе, а уж в Ксане его новой — вдвойне!..
Внизу на парадной двери Николай Акимыч увидел большой лист. Какое-то объявление. Он подумал было, что про выборы в домовый комитет, но оказалось — про пропавшую собаку. Про Рыжу! Рыжа пропала! Собака как собака, найдется и другая не хуже, а все-таки жалко. И сам Николай Акимыч привык, и Ася ее любила…
Но, прочитав подпись: композитор Варламов, Николай Акимыч перестал думать про Рыжу. От возмущения. Зачем же так сразу: композитор?! А если бы не композитор, если Варламов — водитель троллейбуса, то и не человек?! Ради Варламова, который простой водитель, и не надо постараться, не надо вернуть собаку? Он и не имеет права любить животное, если он простой водитель?!
Николай Акимыч рад, конечно, что сын стал композитором, что и на афишах его иногда печатают; но был бы он роднее, легче было бы им говорить и общаться, если бы не эти афиши, если бы не стеснялся иногда Филипп, что отец его — не скрипач из оркестра, а водитель троллейбуса. Филипп никогда не говорит, но Николай Акимыч догадывается сам. Забывает, а тут как увидел объявление — сразу все вспомнилось и всколыхнулось. Потому легче ему с внуком: пошел Федька на завод и правильно сделал. Зато терапевт настоящий по всякой электронике. И не понимает Филипп, что чем дальше, тем больше всяких инженеров, и композиторов в том числе, которые кажется, что они что-то придумывают и сочиняют, а на самом деле прячутся от настоящей работы, потому что не умеют ничего сделать руками. Своими руками. Все
