— Наголодалась, собаченька! Эти ворюги небось и не покормили. Да, скажи, а если б и кормили, все равно какой аппетит, когда сидишь украденная. Ешь, собача, ешь!
Рыжа стала есть, но каждую секунду деликатно поглядывала на хозяев, показывая, что хоть и занялась едой, но помнит, что она только что нашлась и никакая еда не может отвлечь ее настолько, чтобы забыть, как она рада, что снова дома.
А Филипп смотрел на нее сверху, видел, как в такт с глотками проходят волны по всему маленькому телу, и вдруг особенно четко осознал, что этой сцены могло не происходить, что Рыжина шкура могла сейчас сохнуть в каком-то живодерском притоне, и стало одновременно и по-настоящему страшно, и по- настоящему радостно. Вдвойне против прежнего.
И ведь кончилась история благополучно, может быть, потому, что Ксана приписала под объявлением: «композитор Варламов». Они сами признались по телефону — эти живодеры. Невозможная подпись, которую он бы никогда не допустил, если б видел, как Ксана писала объявления, — но, выходит, помогла?! Даже эти живодеры, которые наверняка не знают ни одной его ноты, отнеслись по-особому. Признали, что такое особое отношение к композитору — в порядке вещей. Или проще? Решили, что с композитора легче содрать деньги? Кто другой не даст за собаку пятьдесят рублей, а композитор — даст?
Филипп присел и погладил Рыжу, как бы удостоверяясь, что она действительно здесь. Рыжа мимолетно лизнула его в ладонь и продолжала есть — наголодалась.
— И у тебя могли ее увести точно так же, — вдруг сказала Ксана. — Я тебя сколько раз предупреждала: не спускай ее одну на лестнице, не позволяй выскакивать на улицу. Выбежала одна — и сразу ее схватили, пока ты спускаешься. Сколько раз говорила!
И таким тоном, будто на самом деле украли Рыжу у него, а не у нее. Он-то ведь так ни одним словом и не упрекнул ее — по крайней мере, вслух, — щадя ее, понимая, что она и так мучается, — и вот!..
Можно было ответить! А что ответить? Что из-за ее разгильдяйства с Рыжи чуть не содрали шкуру живьем? Все-таки это жестоко. Даже после Ксаниного наскока не хотелось говорить ей жестокие вещи.
Он сел к роялю и стал наигрывать новый хор на слова неведомого Макара Хромаева:
И нет на свете женщины, Бесконечно исковой женщины…
Ведь Ксана не знала, для каких слов предназначена новая музыка. Но, может быть, что-то почувствовала? По характеру темы. Во всяком случае, она замолчала, села на тахту. Рыжа, наевшись, подошла и с громким вздохом улеглась у ее ног, положив голову на носки туфель.
Против обыкновения, он даже доиграл до конца, и тематический ход завершился переходом в терцию:
А мысли кромсают голову, И нет ей теплых коленей!..
Филипп аккуратно снял руки с клавиатуры и улыбнулся Ксане почти виновато: уже тем, что он соединил стих Макара Хромаева с музыкой, он становился соавтором стихов тоже, он пел про себя! Ксана — есть, а вот бесконечно ласковой женщины — нет…
— Красивая мелодия, — сказала Ксана.
Ну вот и первое признание. Ксане можно верить: она никогда не притворяется из всяких там любовных или родственных чувств. Она — не Вероника Васильевна, которая восхищается всем, что бы ни сделал ее кандидат. Хотя лучше бы была как Вероника — Филипп часто завидует счастливому кандидату…
И все-таки одобрение Ксаны — оно тоже отвлекает. Успел бы еще Филипп получить одобрение, а пока лучше бы ему сидеть и работать в отдельном кабинете. Даже живодеры, похитившие Рыжу, поняли, что композитору Варламову полагаются кое-какие привилегии. Так почему не попробовать похлопотать о пустой комнате, оставшейся после Леонида Полуэктовича?! Может быть, только и ждут в ЖЭКе или в исполкоме — где там распределяют освобождающиеся комнаты? — может быть, только и ждут, чтобы композитор Варламов принес заявление? Может быть, удивляются, что до сих пор не несет? Тем более что не такая уж сейчас завидная вещь — комната в старом фонде, в большой коммуналке. Не много на нее охотников — уж если люди ждали очереди, они хотят отдельную квартиру! Вот и этажом ниже в точно такой же квартире давно пустует комната — и никто не въезжает. Да, может быть, только и требуется от него — подать заявление, а он стесняется, боится похлопотать. Ждет, что ему предложат? Не дождется! Под лежачий камень…
И Филипп решил, что обязательно, что сегодня же!.. Но сообщать о своей решимости ни соседям, ни даже Ксане или Николаю Акимычу не стоит: потому что если все-таки откажут, будет унизительно выслушивать сочувствия, — ведь если откажут, значит, не заслужил.
Он снова улыбнулся Ксане:
— Хватит на сегодня. Пойду теперь пройдусь по делам.
— А перекусить? Ты же всегда в это время.
Вот и о нем забота, почти как о кандидате, счастливом муже Вероники Васильевны.
— Перекушу и пойду.
Филипп и на самом деле не знал точно, куда идти по этому делу. Но все-таки по зрелом размышлении решил, что в исполком: в ЖЭКах комнаты не раздают, слишком было бы просто, если бы в ЖЭКе. Хотя и жаль: в ЖЭКе как-то домашнее, свободнее. Уже подходя к исполкому, он жалел, что взялся за эти хлопоты. Но что значит — взялся? Повернуть в сторону — и никто никогда не узнает ни о его первоначальной решимости, ни о последовавшем малодушии. Но Филипп обещал — хотя бы самому себе; а он не умеет отказываться от обещаний, даже данных только самому себе. Раз он решил — должен все перенести.
Входя в монументальное здание, Филипп чувствовал себя маленьким жалким просителем, к тому же явившимся с незаконной просьбой. Кому какое дело, что у него нет отдельного кабинета, что жена его подолгу спит, а проснувшись, занимается лежа гимнастикой, щелкая при этом суставами? Кому до этого дело! Все очень просто: у них шестьдесят метров на троих — совершенно достаточно, даже при том, что Филиппу полагается дополнительная площадь. И тем более, в комнате, которую он просит, еще тридцать метров — то есть получилось бы в сумме девяносто! Нахальство, чистое нахальство! Да, пришел он с нахальной просьбой, но не умеет же он быть легким и развязным в общении, как всякий уважающий себя нахал. Хорошо и легко быть нахалом, Филипп сейчас завидовал нахалам, хотел бы научиться быть нахалом — но увы. А куда ж соваться с нахальной просьбой, если ты по своему внутреннему устройству — не нахал!.. Он стоял перед указателем, гадая, куда ему следует обратиться, а хотелось ему одного — уйти! Господи, ну с чего он решил, что кто-то ждет от него заявления на эту пустую комнату?! Похитители собак его уважили — и сразу возгордился!.. На указателе значилось «Районное жилищное управление» — наверное, ему туда.
Филипп ожидал увидеть очереди перед дверями начальников разных рангов, но коридор жилищного управления был совершенно пуст. То есть ни единого человека! Может, сегодня здесь неприемный день? Ага, вот и приемная самого главного начальника… часы приема… — да он явился в самые часы приема! Неужели и в самом деле все так просто? Очереди нет, прием уже начался — что, если и правда здесь только и ждут счастливой возможности отдать пустующую комнату под кабинет композитору Варламову?]
И в самой приемной в одиночестве скучала секретарша.
Наступил тот редкий момент, когда очень пригодилась бы визитная карточка. Подойти и молча положить перед секретаршей. Но у Филиппа нет визитных карточек. По нескольким причинам. Ну прежде всего, карточки у нас пока распространены мало, а потому в таком способе представляться Филиппу чудится снобизм — а он не терпит снобизма. А кроме того, непонятно, какой текст уместен на карточке. Если просто фамилия и адрес, то 99 % останутся в недоумении: а кто такой Филипп Варламов? Значит, нужно обозначить род занятий. Но что-то невозможно жалкое и нескромное одновременно, когда приходится представляться: «композитор». Нужно быть таким композитором, чтобы все знали и так, по фамилии. Дунаевскому не нужно было объяснять, кто он такой, Шостаковичу тоже. А если тебя не знают, какой толк от твоего композиторства? Такой проблемы нет, например, для учителя: самый лучший учитель редко известен за пределами своей школы, ну района, потому нет ничего постыдного пояснить на визитной карточке, что ты учитель. Но неизвестный композитор, который вынужден добавлять к своей фамилии пояснения и примечания, — смешон.
И все-таки именно здесь, в приемной начальника жилуправления, визитная карточка оказалась бы кстати. Довольно-таки юная секретарша смотрела вопросительно на явившегося единственного просителя.
