казавшийся неоправданным отход от Вильно.
Однако с тех пор, как Ермолов стал начальником штаба первой армии и вник в подробности всех дел, он несколько изменил свое нелестное мнение о военном министре. Барклай, конечно, не обладал такими знаниями, опытом и обширным военным кругозором, как Суворов и Кутузов, но отступление, производимое им, теперь представлялось Ермолову разумным, совершенно необходимым. Под Витебском, где предполагалось дать сражение, Ермолов осмотрел позиции и, признав их негодными, сам посоветовал дальнейшее отступление. Поэтому в Смоленске, при свидании с Багратионом, по-прежнему яростно осуждавшим отступательную тактику военного министра, Алексей Петрович попробовал убедить князя в неправильности его суждений о действиях Барклая.
– Ну, брат, вижу, и ты пустился дипломатическим штилем изъясняться, – недовольным тоном произнес Багратион, выслушав объяснения Ермолова. – А я тебе прямо говорю, что подчиняться твоему чертову методику не желаю! Лучше мундир сниму – и баста.
– Позвольте мне возразить вам, князь, – отозвался почтительно Ермолов. – Вы знаете, как я горячо люблю вас, это обязывает меня говорить вам истицу. Вам, как человеку, боготворимому войсками, на коего возложены надежды россиян, стыдно принимать к сердцу частные неудовольствия, когда стремления всех направлены к пользе общей…
– Нечего меня уговаривать! Драться надо, мой милый! – возразил Багратион. – Война теперь не обыкновенная, а национальная, надо поддержать честь свою!
– Я сколько раз говорил с министром, он охотно соглашается дать сражение генеральное на первых удобных для нас позициях, – проговорил Ермолов. – И теперь, когда вы с нами, договориться будет нетрудно…
Багратион в конце концов с ермоловскими доводами согласился. Свидание командующих армиями прошло благополучно, Багратион добровольно подчинился некогда состоявшему под его начальством Барклаю. Отношения между командующими как будто наладились. Ермолов вздохнул свободно.
Но вскоре положение изменилось. Начальник штаба второй армии граф Сен-При, французский эмигрант, интриган и сплетник, снова сумел восстановить вспыльчивого Багратиона против Барклая. Начались опять споры, пререкания, недоразумения. Работать в штабе в таких условиях становилось с каждым днем все труднее.
… Штаб первой армии помещался в губернаторском доме. Денис застал Алексея Петровича поздно ночью. Ермолов, только что возвратившийся с передовых позиций, был в скверном настроении и выглядел плохо. Генеральский походный сюртук без всяких отличий был покрыт пылью. Лицо посерело, осунулось. Глаза воспалились от бессонных ночей.
– Кругом голова идет, брат Денис, – кратко сообщив о своих делах, признался Ермолов, расхаживая по комнате. – Попробуй наладить дело, когда министр одного требует, а князь на другом настаивает… А тут еще гражданскими делами заниматься приходится. Тупоумный губернатор барон Аш, не сделав никаких распоряжений, первым из города сбежал. Повесить, собаку, мало! Чиновники сплошь воры и казнокрады. Оборона Смоленска не устроена, продовольствия не хватает. Вот и разрываешься на части…
– Неужели и Смоленск отдать неприятелю придется? – спросил Денис.
– Трудно сказать, как сложатся обстоятельства, – пожал богатырскими плечами Ермолов и, что-то вспомнив, усмехнулся. – Вчера такой случай произошел… Подъехал министр в обеденный час к солдатам и спросил: «Что, ребята, хороша каша?» – «Каша-то хороша, – отвечают солдаты, – только не за что нас кормить, всё назад пятимся. Каша от стыда в горло не лезет». Да, брат, – продолжал Ермолов, – настроение в войсках боевое, драться все хотят… А против рожна тоже не попрешь. Силы неприятельские во много раз еще нас превосходят. Я министра, сам знаешь, не очень жалую, а иной раз соглашаться приходится, что он более князя прав…
Алексей Петрович устало потянулся, затем подошел к Денису, дружески положил ему руку на плечо:
– А ты как живешь? Слышал, будто под Миром и Романовом здорово отличился?
– Не более, чем рядовой гусар, почтеннейший брат, – произнес Денис. – Скажу по совести, продолжаю желать по силам своим службы, более отечеству полезной. Убежден, что в ремесле нашем только тот выполняет долг свой, кто не равняется духом, как плечами в шеренге, с товарищами, а стремится предпринять и нечто отличное.
– Стало быть, насколько я понимаю, продолжаешь о самостоятельных действиях думать? – догадался Ермолов.
– Решаюсь просить вас о дозволении создать мне команду отдельную, – сказал Денис. – Вам известно, я имею достаточный опыт, чтоб с твердостью и большей для всех выгодой осуществить задуманное.
– Охотно верю, да не знаю, что тебе ответить, – задумчиво произнес Ермолов. – Я могу, конечно, доложить министру, поддержать твою просьбу, однако ж вряд ли он сейчас возьмет на себя смелость разрешить вопрос. А того хуже – запросит государя.
– Что же делать в таком случае? Посоветуйте!
– По-моему, лучше всего немного подождать… Я имею верные известия, что в Петербурге озабочены положением, кое создалось в армии благодаря разномыслию командующих. И существует мнение о необходимости немедленного назначения нового главнокомандующего…
– Кого же нам прочат? – перебил Денис. – Неужто опять посадят какого-нибудь немца?
– Нет, брат… На этот раз все единодушно называют имя Кутузова.
– Помилуйте, почтеннейший брат! – воскликнул Денис. – Это было бы превосходно, но ведь всем известно, что Кутузова государь терпеть не может.
– Что поделаешь! Обстоятельства таковы, что государю придется, очевидно, согласиться с общим мнением. Глас народа – глас божий! Кутузов – единственный человек, коему можно доверить судьбу отечества…
Дениса эта новость очень обрадовала. Кутузов! Любимый Суворовым, опытный, мудрый полководец! Он-то, разумеется, поймет и оценит значение партизанских действий. И если будет нужно, Багратион, старый соратник и любимец Кутузова, тоже не откажется замолвить словечко.
Денис решил последовать совету Ермолова и отправился в свой полк с надеждой, что вопрос его в скором времени будет разрешен благополучно.
VI
После двухдневной героической обороны Смоленска войсками Раевского, Неверовского и Дохтурова русская армия, оставив город, отступала по старой Смоленской дороге.
Находясь в арьергарде, которым командовал талантливый и мужественный генерал Коновницын, ахтырские гусары почти ежедневно имели стычки с неприятельской кавалерией. 17 августа батальон Дениса Давыдова, особенно отличившийся в делах под Катанью и Дорогобужем, стоял близ Царева Займища. Сюда на рассвете прибыл новый главнокомандующий Михаил Илларионович Кутузов, только что пожалованный титулом светлейшего князя.
Войска встречали его с неописуемым восторгом. И Денис, в тот день увидевший прославленного русского полководца, вполне разделял общие чувства.
Кутузов в сюртуке без эполет, в белой фуражке, с шарфом через плечо и с нагайкой через другое ехал на гнедом иноходце. Массивная фигура Кутузова, крупные черты лица, пухлые щеки, мягкий голос и добродушная улыбка создавали благоприятное впечатление. Главнокомандующего сопровождала большая свита. Денис разглядел среди свитских господ и пасмурного Барклая, и долговязого Беннигсена, назначенного начальником главного штаба, и Ермолова, и Раевского, но особенно бросилось в глаза довольное лицо Багратиона, ехавшего на белой лошади несколько впереди других.
Запретив выстраивать войска, Кутузов стал осматривать их на марше. Подъехав к одному из пехотных полков, он неожиданно остановился. Солдаты засуетились, начали вытягиваться, чиститься, строиться. Кутузов слегка поморщился, махнул рукой.
– Не надо, ничего этого не надо, – сказал он. – Я приехал только посмотреть, здоровы ли мои дети? Солдату в походе не о щегольстве думать, ему надо отдыхать после трудов и готовиться к победе.
Заметив, что растянувшийся по дороге обоз какого-то генерала мешал проходить пехоте, Кутузов подозвал одного из своих адъютантов и приказал:
– Отведи, голубчик, эти экипажи в сторонку. Солдату каждый шаг дорог, скорей до места дойдет –